Публикации

7. Рождение новой власти

Гуманизм позднего средневековья, проложивший дорогу и протестантской Реформации, и реформированию католицизма, возрождая античную культуру, разумеется, не мог обойти стороной проблему политического строя. Идеалы греческой демократии и римской республики весьма органически вписывались в процесс разрушения деспотизма феодалов, в ходе которого рождалась новая власть освобождающихся из-под этого деспотизма городских и сельских общин. Последние искали опору для удержания своих завоеваний в усилении власти монарха.

В свою очередь, и формирующийся абсолютизм, по крайней мере, на протяжении XVI столетия, также представлял собой во многом новую власть, поскольку нуждался в своей борьбе против феодалов в проповедовавшейся гуманистами античной идее государства, основывавшегося на едином для правителей и лравляемых Законе.

Проблеме гуманистической трактовки абсолютизма посвящена статья Барбары Риблинг «Мильтон о Макиавелли: воззрения на осударство в «Рае потерянном и возвращенном» (38).

Принципы монархической власти как абстрагированного от общества и стоящего над обществом Закона, отмечается в статье, были сформулированы Николе Макиавелли в его знаменитом трактате «Государь», а также в «Рассуждениях о первых десяти книгах Тита Ливия». Тот факт, что Макиавелли впервые показал механистическую, а следовательно равнодушную к моральным ценностям общества природу государства, воплощенного в монархе, навлек на него упреки в прославлении коварства и насилия.

Если «Государь» вызвал у многих современников Макиавелли возмущение, поскольку автор трактата недвусмысленно противопоставил гражданские ценности общественной морали, то «Рассуждения» нашли себе благодарного читателя в лице тех, кому дороги были республиканские идеалы. «Взгляды Макиавелли. — по замечанию Б. Риблинг, — можно было отвергать, либо приветствовать, однако практически ни один писавший после него автор политических произведений не мог их игнорировать» (38, с.573).

Противоречивое отношение к Макиавелли нашло отражение и в эпической поэме Мильтона «Рай потерянный и возвращенный», автор которой предпринял попытку разрешить проблему соответствия гражданских ценностей христианской морали. По мнению Б. Риблинг, Мильтон намеренно наделяет своего Сатану чертами макиавеллиевского Государя.

С другой стороны, замечает исследователь, «в поэме проявилось положительное восприятие Мильтоном центральных политических идей „Рассуждении“ Макиавелли. В частности, Мильтон конструирует божественную республику и адову монархию, развивая утверждение Макиавелли, что замыкание власти и гражданских ценностей на фигуре монарха служит дестабилизирующим фактором в политической жизни» (38, с.574).

В то же время, мильтоновский Сатана, сохраняя сходство с макиавеллиевским Государем в склонности к силе и коварству, решительно расходится с ним в важнейшем вопросе умения приспосабливаться к изменяющейся ситуации. Сатана Мильтона упрям и непреклонен, полностью лишен гибкости, составляющей одну из сущностных сторон образа Государя.

Подобное разделение образа Государя, считает автор, служит Мильтону для расширения подхода к исследованию проблемы эффективности монархических ценностей по сравнению с ценностями республиканскими.

Принципы монархической власти как абстрагированного от общества и стоящего над обществом Закона, отмечается в статье, были сформулированы Николо Макиавелли в его знаменитом трактате «Государь», а также в «Рассуждениях о первых десяти книгах Тита Ливия». Тот факт, что Макиавелли впервые показал механистическую, а следовательно, равнодушную к моральным ценностям общества природу государства, воплощенного в монархе, навлек на него упреки в прославлении коварства и насилия.

Если «Государь» вызвал у многих современников Макиавелли возмущение, поскольку автор трактата недвусмысленно противопоставил гражданские ценности общественной морали, то «Рассуждения» нашли себе благодарного читателя в лице тех, кому дороги были республиканские идеалы. «Взгляды Макиавелли. — по замечанию Б. Риблинг, — можно было отвергать, либо приветствовать, однако практически ни один писавший после него автор политических произведений не мог их игнорировать» (38, с.573).

Противоречивое отношение к Макиавелли нашло отражение и в эпической поэме Мильтона «Рай потерянный и возвращенный», автор которой предпринял попытку разрешить проблему соответствия гражданских ценностей христианской морали. По мнению Б. Риблинг, Мильтон намеренно наделяет своего Сатану чертами макиавеллиевского Государя.

С другой стороны, замечает исследователь, «в поэме проявилось положительное восприятие Мильтоном центральных политических идей „Рассуждения“ Макиавелли. В частности, Мильтон конструирует божественную республику и адову монархию, развивая утверждение Макиавелли, что замыкание власти и гражданских ценностей на фигуре монарха служит дестабилизирующим фактором в политической жизни» (38. с.574).

В то же время, мильтоновский Сатана, сохраняя сходство с макиавеллиевским Государем в склонности к силе и коварству, решительно расходится с ним в важнейшем вопросе умения приспосабливаться к изменяющейся ситуации. Сатана Мильтона упрям и непреклонен, полностью лишен гибкости, составляющей одну из сущностных сторон образа Государя.

Подобное разделение образа Государя, считает автор, служит Мильтону для расширения подхода к исследованию проблемы эффективности монархических ценностей по сравнению с ценностями республиканскими.

В отличие от многих своих современников, замечает Б.Риблинг, Мильтон не порывает с Макиавелли в вопросе аморальности ценностей монархии. «На самом деле, рисуя Сатану в виде монарха, Мильтон не столько возражает Макиавелли, сколько подчеркивает центральную тему политической философии последнего, а именно, что монархии по природе своей слабы, даже если они возглавляются сильным монархом» (38, с.575).

В то время как Мильтон обращается в своей поэме к «Государю» с тем, чтобы критически исследовать основной тезис этого произведения, его обращения к «Рассуждениям» носят гораздо более однозначный характер. Подобно Макиавелли, считавшему, что умение приспосабливаться к обстоятельствам является главной ценностью монарха и что вследствие этого республика как коллективный способ правления является более гибким и, соответственно, более прочным политическим строем, «Мильтон, рассуждая сходным образом, утверждает, что построенные по представительному принципу государства (commonwealths) являются по своей природе более устойчивыми, чем монархии» (38, с.580).

В статье уделяется внимание и проблеме, до сих пор служащей предметом дискуссий в среде исследователей творчества Мильтона: именно, каковы были его воззрения на идеальный политический строй? Ведь рисуя божественное устройство в виде республики, Мильтон ставит над ней Бога в виде абсолютного властителя, обладающего непререкаемым авторитетом.

Отмечая, что Мильтон относился к современной ему Англии столь же критически, как Макиавелли к современной ему Италии, автор указывает, что позитивный элемент политических воззрений автора «Рая потерянного» следует, прежде всего, воспринимать с позиций оценки Мильтоном ситуации в Британии периода реставрации.

По мнению Б. Риблинг, «историзм, которым проникнуто мильтоновское изображение ада, призван показать неизбежную энтропию общества, утратившего, как самостоятельность своих отдельных членов, так и общий для них всех моральный идеал. Быстрое политическое разложение ада показывает всю эфемерность Ценностей, лишившихся достоинства» (38, с.589).

Противопоставляя Бога Хаосу, пишет автор. «Мильтон видит в последнем не противоположность тирании как крайности централизации власти, но лишь ее подструктуру. Мильтон подчеркивает принципиальный союз между тиранией и хаосом, когда он устами Сатаны заверяет Хаос, что завоевание мира дьяволом будет означать восстановление власти Хаоса» (38, с.591).

В то же время, мильтоновский смысл христианских ценностей раскрывается в книгах одиннадцатой и двенадцатой «Рая потерянного», где перед Адамом предстает панорама истории, повергая его в растерянность. Испытывая одновременно чувство отчаяния вследствие собственной греховности и чувство надежды на спасение своего потомства, Адам проникается мыслью, что сущностью христианского достоинства является не агрессивность, но робкая покорность.

По Мильтону, указывается в статье, достоинство христианства не предполагает стремления к земным заслугам, но требует вовлеченности в земные дела, в частности, морального мужества в одиночку противостоять коррумпированному большинству. «Адам постигает, — пишет Б.Риблинг, — что именно потому, что подобные хорошие люди находят в себе силы в одиночку отстаивать дело Бога, земле удается избежать полного разрушения» (38, с.595).

Гуманистический потенциал абсолютизма как новой монархической власти, опирающейся на силу Закона, отчетливо проявился в конце XVI — начале XVII столетий, когда крепнущее господство европейских монархов начало подавлять Закон, возрождая феодальную тиранию.

В статье Хилари Гэтти «Джордано Бруно и придворные маскарады при Стюартах» (19) показывается, как республиканские идеи гуманизма, лежавшие в основе абсолютизма, питали протест против вырождения этой новой власти в тиранию.

Давно уже не новость, отмечается в статье, что четвертый из написанных Джордано Бруно в Англии Итальянских диалогов «Lo spaccio della bestia trionfante» («Изгнание торжествующего зверя») послужил источником Томасу Кэрью для создания его единственного придворного маскарада «Coelum Britannicum» («Британские небеса») (19,с.8Ю).

Однако, считает автор, влияние Бруно можно достаточно отчетливо проследить во всех маскарадах, ставившихся при Стюартах, начиная с самых первых из них, появившихся в правление Якова I. «Этическая концепция Бруно, — пишет Х.Гэтти, — требовавшая правильного распоряжения исполнительной властью как от предстает в «Spaccio» в образе изгнания коррумпированных созвездий Зодиака, или прославляющая героизм стремления к знанию, как она описана в его диалоге «De gli eroici furori» («О вдохновении героев1»), снабжала авторов и постановщиков придворных маскарадов захватывающими образами и сюжетами (19, с.812).

В статье выявляется гуманистическое влияние идей и даже конкретных образов, которые на протяжении более четверти века черпали в диалогах Бруно такие известные драматурги и авторы придворных маскарадов при Стюартах как Сэмюэл Дэниэл, Бен Джонсон и Иниго Джоунс.

Разумеется, до восшествия на трон Карла I, и особенно до поворота последнего в сторону укрепления единовластия путем лишения власти парламента, ведущими, за отдельными исключениями, были высказанные в «De gli eroici» мысли о безграничности вселенной, о могуществе человеческого разума и отваге ищущих знаний, «в которых прямо и открыто проявилась приверженность Бруно идеям Лукреция Карра» (19, с.817).

Однако шаги, предпринятые Карлом I с целью избавиться от контроля со стороны парламента, породили в его придворном окружении предчувствие катастрофы. Это нашло отражение, в частности, в том, что «даже кристаллизированные ритуалом формы придворного маскарада начали обнаруживать тревожные признаки политического диссидентства и стали постепенно открываться для проникновения идей сопротивления тому самому монарху, которого они призваны были прославлять» (19, с.823).

Так, подлинную ярость Карла I вызвал подготовленный в 1633-1634 гг. юридическими корпорациями (The Inns of Court) балет под названием «Триумф мира», получивший впоследствии наименование «маскарада законников». В нем короля пытались подтолкнуть к действиям, направленным на возвращение к режиму парламентского законодательства и уважения закона.

В этом маскараде, утверждает автор, юристы прямо заимствовали у Бруно, и основную сюжетную линию, и наиболее яркие образы «божественной чистки», как они предстают в его «Spaccio», представив в ходе описываемой ими «звездной реформы» юпитеров «верховный суд» как средоточие коррупции и порока (19, с.824).

При этом вряд ли можно сомневаться, что юристы отдавали себе отчет в недвусмысленности критики монархии, содержавшейся в диалоге Бруно, где созвездие Льва — признанный символ монархии — предстает как сфера, в которую Лев привносит «ужасы тирании, страха и надменности; опасную и ненавидимую власть, черпающую силу в предвзятости и наслаждение в том, что ее не любят, но боятся» (там же).

В статье подробно разбираются отмеченные большинством исследователей заимствования из диалогов Бруно в маскараде Т. Кэрью «Британские небеса». Однако присутствие заимствований из Бруно в маскарадах других сочинителей носит, как подчеркивает автор, гораздо более завуалированный характер, поскольку, считает он, уже в то время имя Бруно звучало при дворе гораздо более одиозно, чем, скажем, имена флорентийских последователей Платона Марсило Фичино или Пико делла Мирандола, имевших тесные связи с двором Медичи (19, с.839).

В статье Ю.Дж. Буажуа «Королева, епископ и пэр: борьба за власть в Кембриджском графстве середины елизаветинской эпохи» (10) прослеживается процесс постепенной концентрации власти в руках короны при опоре на местное светское правление. Автор показывает ожесточенное сопротивление епископата Эли — одного из наиболее богатых и традиционно квази-независимых диоцезов елизаветинской Англии — попыткам светских правителей графства отобрать у него право распоряжения принадлежащими епископату богатыми земельными пожалованиями.

Борьба за право юрисдикции над частью этих пожалований развернулась между епископом Эли Ричардом Коксом и лордом Нортом. Последний, уроженец и постоянный житель Кембриджского графства, возглавил местную светскую элиту после того, как в начале 70-х годов он унаследовал от отца титул пэра и стал членом палаты лордов.

Несмотря на то, что оспариваемые земли приносили, видимо, немалый доход, борьба за них, указывается в статье, имела гораздо более широкий контекст и на деле явилась частным отражением общеанглийской тенденции консолидации местной и усиления влияния центральной власти.

Процесс ограничения короной как верховной духовной властью англиканской церкви местного клерикального и светского самоуправления начался в 30-х годах XVI в. В 50-е годы он получил дальнейшее развитие по инициативе местных светских элит соперничавших с властью епископов. Пример Эли показывает, как корона, сохраняя формальный нейтралитет и выступая в качестве беспристрастного третейского судьи, способствовала разжиганию этого соперничества с тем, чтобы воспользоваться его плодами.

В случае Эли молчаливая, но действенная поддержка Елизаветой интриг лорда Норта и его окружения против епископа Кокса привела к поражению последнего, что, считает автор, «видимо знаменовало собой ликвидацию большей части епископальных и других местных свобод» (10, с.4).

Предлогом для конфликта стали высказанные в 1575 г. притязания лорда Норта на юрисдикцию над принадлежавшими епископству Эли богатыми охотничьими угодьями. В ответ на просьбу Норта королева предложила Коксу передать права на юрисдикцию Короне с тем, чтобы эти права впоследствии были переданы от имени Короны светской власти. Епископ Кокс отказал Елизавете в просьбе, что положило начало ее молчаливой поддержке травли епископа Нортом и его окружением (10, с.9).

Дело осложнилось тем, что Норту удалось заполучить в свои руки частное письмо епископа, в котором он, жалуясь своему корреспонденту на преследования со стороны светских властей и на поддержку этих преследований Короной, охарактеризовал своих противников «harpyam et lupum» («гарпиями и волками»), что давало достаточно оснований предположить, что под «гарпией» имелась в виду Елизавета (там же).

К несчастью для Кокса, замечает автор, Норт и другие кембриджские пуритане были известны своими антиепископскими настроениями, ставшими весьма популярными при дворе с начала 70-х годов (10, с. 10).

В статье прослеживается целый ряд судебных процессов, возбужденных против Кокса в результате обвинений его в различного рода упущениях по хозяйственной опеке над вверенной епископату территорией. Несмотря на то, что ему неизменно удавалось с большим или меньшим успехом отстаивать свою правоту, здоровье престарелого епископа оказалось подорванным, и ему пришлось в 1580 г., за год до своей кончины, уйти «в отставку».

В статье отмечается, что судьба епископа Кокса представляет собой лишь один, хотя и яркий, пример того, что впоследствии историки назвали «елизаветинской политикой урезания епископских доходов». Как в этом, так и в других отношениях, указывает автор, «Кокс испытал на себе то, что испытывали в этот период и другие епископы по всей Англии» (10, с. 14).

Активная роль, которую порой играли светские власти в разрешении религиозных споров внутри католической церкви, раскрывается в статье Э.Дж. Трейвера «Белые священники и монахи нищенствующих орденов как преподаватели Теологического факультета Парижского университета. 1505-1523 гг.» (51).

Отмечая, что конфликт между преподавателями, принадлежащими к белому и черному духовенству, являлся характерной чертой взимоотношений на Теологическом факультете в XIII в., автор указывает, что к началу XVI в. последнее было представлено на факультете монахами-доминиканцами, францисканцами, кармелитами и августинцами.

Споры между преподавателями по теологическим проблемам, касающимся таких фундаментальных вопросов, как непорочность зачатия Св. Марии и др., нередко переходили в ожесточенную полемику, выливавшуюся во взаимное отлучение от церкви и временное приостановление лекций (51, с. 137).

Похожие работы