Публикации

5. Ранние предтечи феминизма

Одним из наиболее сложных и противоречивых направлений гуманистической мысли эпохи Возрождения и Реформации является выяснение принципов определения действительного и желательного общественного статуса женщины. Придерживаясь в целом возрожденного из античной традиции постулата, определявшего уровень развития общества по тому положению, которое в нем занимает женщина, гуманисты как выразители «идеологии действия» пытались преодолеть явное противоречие между бурной активизацией экономической и общественной жизни и более, чем скромной ролью в этом процессе, которой в массе своей должны были довольствоваться женщины.

Разумеется, вопрос об эмансипации как уравнивании женщины в гражданских правах с мужчиной в то время не мог ставиться даже в принципе, однако именно гуманисты Возрождения и Реформации проложили первые нелегкие тропы на пути преодоления инерции общественного сознания, отказывавшего женщине, в соответствии с уничижительной характеристикой Библией ее морального и интеллектуального потенциала, в самой способности возвыситься до «мужской» морали и «мужского» интеллекта.

В статье Деборы Паркер «Женщины в книгопечатании. Италия 1475-1620» (36) анализируются условия, способствовавшие и препятствовавшие вовлечению женщин в одно из наиболее интеллектуальных и, соответственно, наиболее труднодоступных для них направлений деловой жизни этого периода.

Сам факт, что до нас дошли имена нескольких женщин, возглавлявших книгопечатные и книгоиздательские предприятия в Италии конца XV — начала XVI вв., по мнению автора, свидетельствует о существовании весьма примечательной черты развития общественной мысли эпохи Возрождения и контрреформации (36, с.509).

Отмечая, если не ошибочность, то явную преувеличенность до их пор бытующего среди ряда историков мнения, будто в этот период среди основной массой европейских женщин стоял выбор только трех жзненных путей — брака, монастыря или проституции, — автор указывает на широкое представительство женщин в качестве не только рабочей силы, но и владелиц текстильных, пошивочных, хлебопекарных, гребеночных, шляпных и других мастерских (36, с.513).

Несомненно, книгопечатание отличалось от подавляющего большинства таких ремесел рядом весьма существенных признаков. Прежде всего, книгопечатник обязан был быть не только грамотным, но и образованным человеком. Как минимум он должен был достаточно свободно владеть латынью, без чего выбор текстов для печатания был бы для него чрезвычайно ограничен.

В то же время, если доступ в подмастерья, скажем, в текстильной или швейной гильдиях был открыт для девушек, то в книгопечатании подмастерьем мог стать только юноша. Гильдия книгопечатников могла разрешить женщине возглавить издательское либо печатное дело в случае смерти ее мужа и отсутствия у нее взрослых детей или близких родственников-мужчин, владеющих мастерством. Однако предполагалось, что она в совершенстве владеет мастерством и является достаточно образованной, чтобы не уронить честь профессии (36, с.514).

Если учесть, что в книгопечатном деле давность предприятия, т. е. непрерывность передачи мастерства от поколения к поколению его владельцев, играла не меньшую, а возможно даже большую роль для его репутации, чем в большинстве других ремесел, становится понятным стремление мастеров не только дать образование своим дочерям, но и постоянно, с детских лет привлекать их к повседневной работе по корректуре, вычитке текстов и даже их редактированию (36, с.515).

В статье подчеркивается, что важным фактором при решении вопроса о разрешении вдове или дочери умершего печатника возглавить предприятие являлось наличие у них к этому моменту достаточно прочно утвердившегося среди собратьев по ремеслу авторитета. Это в принципе предполагало широкий круг профессиональных связей и знакомств женщин-печатниц, что никак не может свидетельствовать о замкнутости их семейной жизни.

Более того, важнейшей частью приданого дочери печатника обычно бывали книги и печатное оборудование стоимость которых могла достигать 1 тыс. и даже 3 тыс. дукатов. Все это вместе, указывается в статье, порой давало возможность вдове печатника не спешить с вступлением в новый брак, но добиться разрешения возглавить оставшееся после мужа предприятие и успешно осуществлять его деятельность (36. с 52).

В статье рассматривается богатый фактологический материал о женщинах, возглавлявших книгопечатные и книгоиздательские предприятия в Италии эпохи Возрождения. Вывод, к которому приходит автор, заключается в том, что те же самые качества, которые помогали в отдельных случаях женщинам позднего средневековья стать в один ряд с мужчинами в таком «ителлектуальном» ремесле, как книгопечатание, одновременно играли роль ограничителя в деле закрепления и дальнейшего развития этого их статуса.

Признавая за женщиной в принципе возможность возвыситься до интеллектуального уровня мастера-мужчины в книгопечатании, общественное сознание той эпохи «не могло легко примириться с мыслью, что при этом женщине-предпринимателю может быть доверено длительное распоряжение сколь либо значительным капиталом» (36, с.534).

Противоречивость гуманистического взгляда на женщину как участника «деятельного» процесса в эпоху Возрождения и Реформации анализируется в статье Филипа Сома «Итальянские критики изобразительного искусства от Микеланджело до Малвазиа о мужественности и женственности художественной манеры» (47).

В статье подробно разбирается лексика позднесредневековых итальянских трудов и заметок об изобразительном искусстве с целью показать открытые и завуалированные способы, при помощи которых их авторы проявляли свое отношение к мужскому и женскому началу в художественном творчестве.

Автор прослеживает эволюцию взгляда на женщину, отразившуюся в оценке критиками XV-XVII вв. различных художественных манер, проникнутых, по их мнению, то мужским, то женским началом. Так, считает автор, аристотелевская концепция аморфности и неопределенности женского естества, была усвоена критиками XV в. (Ченнини) и перенесена критиками XVI в. в сферу женской психологии с целью подчеркнуть неорганизованность, неподвластность женского разума здравому смыслу и, соответственно, разрушительное влияние женского начала на замысел и пропорции в искусстве (Микеланджело о фламандском искусстве).

Одновременно ряд критиков относили на счет этих же «женственных» качеств манеры саму красоту и неуловимую притягательность живописи, противопоставлявшейся фреске как проявлению «мужественности», т.е. решительности и быстроты воплощения художественного замысла. В свою очередь, утверждение о «женственности» определенной художественной манеры позволило критикам XVII в. признать ее доступной для художника-женщины, что знаменовало наступление эпохи, «когда в женщине перестали видеть пассивное творение мужчины либо ипостась красоты (как это чаще всего проявлялось в искусстве Возрождения), но признали в ней самостоятельную творческую силу» (47, с.761).

Прослеживая развитие в итальянской критике изобразительного искусства эпохи Возрождения тенденции отождествления «женственности» художественной манеры с аморфностью содержания в противовес «мужественности» манеры, отождествляемой с формой, автор указывает в качестве первоисточника вышедшую в 1395 г. книгу Ченнини «Libro dell’Arte» («Книгу об искусстве»).

Проведенное Ченнини сравнение совершенства и определенности пропорций мужского тела с диспропорциональностью и изменчивостью женской натуры, считает автор, заложило в итальянской критике изобразительного искусства устойчивую тенденцию отождествления «женственности» художественной манеры с такими ее свойствами, как мягкость, неуловимость, изменчивость, элегантность и т.п. «Отожествление женщины с полной случайностей и переменчивой природой, — пишет Ф.Сом, — превратилось у Микеланджело в устойчивую метафору, которую он широко использовал в своей критике пейзажистов» (47, с.779).

Столь же категоричен был Микеланджело и в своем отождествлении «женственности» художественной манеры с живописью маслом в целом. Сам путь в Италию живописи маслом от фламандцев в Венецию, отмечается в статье, как бы указывал на ее связь с изменчивостью водной стихии, отождествлявшейся в античности с женским началом. «Венецианские корни живописи маслом, — считает автор, — служат Микеланджело подлинной основой для провозглашения ее «женственной» манерой изобразительного искусства (47, с.786).

В статье прослеживается и другая тенденция отождествления «мужественности» художественной манеры с замыслом и рисунком, а ее «женственности» с цветом и живописью. Одним из первых и наиболее ярких выразителей этой концепции стал Джордже Вазари. Почти столетием позже, отмечает автор, эта концепция была воплощена на полотне Гверчини в образе мужчины — творца замысла (рисунка), дающего указания женщине-живописцу, переводящей замысел на язык красок.

Дальнейшая эволюция этой тенденции наблюдается в XVII в. в виде уже не столько характеристики живописи маслом в целом как «женственной» манеры изобразительного искусства, сколько в различении «мужественной» и «женственной» манеры использования кисти. Так, вдумчивый биограф и архивист Карло Чезаре Малвазиа, оценивая полотна Гвидо Рени и его учителя, фламандца Денийза Калваэрта, определяет манеру последнего как «прилизанную, нерешительную и женскую» (47. с.795).

Таким образом, оставляя за «женственной» манерой в живописи в целом отрицательное, по сравнению в «мужественной», значение для изобразительного искусства, указывается в статье, Малвазиа и другие критики XVII столетия как бы локализуют, сужают ее сферу. «Свойство женственности сместилось с масла как живописного средства к мазку как живописной технике (47, с.796).

Эта тенденция высвобождения все более широкого спектра разновидностей художественной манеры из-под обвинений в „женственности“ получила дальнейшее развитие с появлением значительного количества живописцев-женщин. Постепенно ведущей отличительной чертой „женственности“ манеры художника становится следование манере учителя, поскольку считалось, например, что Мариетта Тинторетто писала в манере своего отца Джакопо, Артемизия Джентилесчи -в манере Орацио, Чиара Варотари — в манере Дарио и т.д. (47, с.803).

Пример нередких отступлений гуманистов Реформации в „женском вопросе“ под давлением традиционных этических установок содержится в статье А.К. Шепарда „Женская извращенность“, мужское превосходство как основа отцовского права: фактор половой принадлежности в „В Истории Ричарда III“ Томаса Мора» (45).

Отмечая, что в своей «Утопии» Томас Мор предстает как защитник женского равноправия, и что в личной жизни английский гуманист неизменно следовал этому принципу, дав своим дочерям прекрасное образование (45, с.311-312), автор указывает, что в «Истории Ричарда III» отчетливо прослеживается существенный отход Мора от этого принципа в сторону утверждения «естественного» морального превосходства мужчины над женщиной как основы его права на верховенство. Подробно анализируя интерпретацию Томасом Мором двух женщин — королевы Елизаветы, жены короля Эдуарда IV, и Джейн Шор, его любовницы, ославленных в свое время за «развратное» поведение, А. Шепард приходит к выводу, что, вкладывая в уста Елизаветы красноречивые аргументы в защиту ее прав как женщины, жены и матери, что формально позволило автору оставаться на позициях гуманизма. Мор на деле косвенно заставляет ее выступить в защиту непререкаемости мужского права на верховную власть (45, с.328).

Этой же цели фактического признания мужского превосходства служит и описание Мором «политического миротворчества» фаворитки Эдуарда IV Джейн Шор, использовавшей свое влияние на короля для сдерживания его гнева против того или иного придворного или дворянина (45, с.314).

Похожие работы