Публикации

4. Религия и рационализм

Противопоставление религии науке, столь ярко проявившееся в XIX и особенно в XX в. в эпоху Возрождения и Реформации практически не существовало. Однако развитие естественнонаучных знаний и математики, а вместе с ними и рационалистического мышления начало уже бросать серьезный вызов религиозным догматам, заставляя церковь реагировать, как на античное научное наследие, так и на все появлявшиеся в эту эпоху крупные труды по физике, химии, астрономии и медицине.

Весьма характерно, что влияние, которое оказал гуманизм и на католичество, и на протестантство весьма нередко приводило к попыткам обоих религиозных течений приспособить как античное наследие, так и вновь появляющиеся открытия для подтверждения христианских догматов. Только после того, как в ходе разворачивавшейся полемики выявлялась явная несовместимость новых идей с догматами, церковь обрушивала на них весь наличный аппарат своей идеологии.

Пример подобного приспосабливания рассматривается в статье Ингрид Д. Роулэнд «Гуманизм и конторские счеты» (40). Отмечая, что в основе стремления гуманистов выразить возрождаемые ими идеи неоплатонизма и других философских и естественнонаучных источников античности лежало, прежде всего, развитие торговых связей, товарообмена, рост значения городов и ремесленного производства, И.Роулэвд анализирует два источника, авторами которых являются жители Сиены начала XVI в .

Первый из них — это извлечение из текста добровольного хрониста Сиены, настоятеля городского собора Сигизмондо Тиччи (1458-1528), автора многотомной «Historia Senesium» («Истории сиенцев»).

Внимание И.Роулэвд привлекло весьма лаконичное описание хронистом первой из двух проповедей, произнесенных в ноябре 1511 г. перед сиенскими купцами папским посланником, проповедником-августинцем Эгидио да Витербо. Перед посланником стояла нелегкая задача убедить купцов, оказавших годом ранее существенную финансовую поддержку папе Юлию II в его попытке изгнать французов из Северной Италии, не падать духом после провала военной кампании последнего.

В статье раскрывается материальная подоплека войны папы против франкофилов Генуи и Феррары, заключавшаяся в борьбе за установление монополии на торговлю солью (40, с.697). Поскольку в данном вопросе интересы сиенцев и папы совпадали, папский посланник, обращаясь с проповедью к купцам, избрал наиболее надежный путь к их сердцам, употребив в своей проповеди, по свидетельству хрониста, «язык арифметики», а также приведя в свидетельство истинности своих слов «круговую линию, которую он ассоциировал с Богом» (40, с.699).

Расшифровывая короткую запись этой проповеди, сделанную видимо малосведущим в математике Тиччи, автор указывает на очевидную связь между «языком арифметики», к которому прибег неоплатоник Эгидио да Витербо, и платоновским понятием числа, а также платоновской трактовкой космоса в виде окружности. «Нет смысла много говорить о том, что между коммерческой арифметикой, которая лежала в основе экономики Сиены и обогащала ее купцов, с одной стороны, и платоновской идеей числа, при помощи которой прелат-августинец объяснял своей купеческой аудитории сущность космоса, с другой, лежала настоящая пропасть, — пишет автор, — однако в 1511 г. нумерология и арифметика мирно уживались в сравнительной гармонии в головах как проповедников, так и прихожан» (40, с.700).

Вторым источником, анализируемым в статье, является изданная также в Сиене в 1540 г. книга Ваноччо Бирингуччо «Delia Pirotechnia» («О пиротехнике») — первый европейский трактат по химии. В критике, с которой Ваноччо обрушивается на алхимиков, пытающихся воссоздать в своих лабораториях такой природный элемент как золото, автор видит ту же попытку неоплатонического пути к осознанию безграничного величия Бога посредством сравнения с ограниченными и легко подсчитываемыми ресурсами человеческого творчества. Ваноччо «подвергает сомнению целесообразность поисков алхимиками быстрых путей создания золота, — пишет автор, — поскольку создание благороднейшего из всех металлов требует столь тщательных и длительных усилий от самой природы (40, с.718).

Отмечая, что по производимому ими на слушателей впечатлению проповеди Эгидио да Витербо, целью которых было собрать деньги и даже двинуть в поход армию, были столь же зажигательными, как фейерверки, описываемые в книге Ваноччо, автор подчеркивает: «В этом решительном повороте к практике заключается особенность пути развития неоплатонической мысли начала XVI в. Опираясь на раскрываемое наукой строение вселенной, мыслители все настойчивей искали определенных ответов в мире феноменологии» (40, с.722).

Выдающаяся роль мыслителей Возрождения в формировании научного подхода к исследованию природы, также как и сложность процесса преодоления неоплатонического взгляда на божественную управляемость природными законами, раскрывается в статье Уильяма Л.Хайна «Взгляд на инерцию и на другие определяемые наукой законы природы в комментариях XVI в. на поэму Лукреция «О природе вещей» (25).

Отмечая, что Ньютон считал, что сформулированный им закон инерции был известен в древности, автор приводит в подтверждение его непосредственную ссылку на идею Тита Лукреция Карра, писавшего: атомы движутся в бесконечном вакууме по прямой, с большой и постоянной скоростью, поскольку не встречают сопротивления (25, с. 729).

Автор возражает против мнения современных исследователей, будто обращение к поэме Лукреция в поисках древних истоков научного подхода к исследованию природы стало характерным лишь в XVII в., указывая, что уже первый комментатор Лукреция Й.Б. Пиус, опубликовавший свою книгу в 1511 г. в Болонье и в 1514 г. в Париже, использует при характеристике законов движения, описываемых в поэме, по существу ту же терминологию, что и Ньютон, и Декарт (25, с.735).

Так, если Лукреций, говоря о том, что атом устремляется книзу, увлекаемый своим весом, использует для обозначения «веса» слово «pondus», то в комментариях Пиуса в некоторых случаях наряду с «pondus» уже употребляется «gravitas» (25, с.736).

Еще доказательнее, по мнению автора, тот факт, что задолго до Ньютона и Декарта Пиус вводит в свой комментарий обозначение «закона» природы термином «lex». Широко известно, что в древности не существовало понятия «закона природы». Эпикуреец Лукреций употребляет, говоря о «законах» движения атомов, термин «foedus», что буквально означало «контракт, договор, юридически закрепленный порядок».

В то же время, отмечается, в статье, Лукреций обозначает термином «foedus» такие же причинно-следственные связи, которые современными Пиусу юристами обозначались термином «lex». По всей вероятности именно Пиус, считает автор, ввел в своем комментарии более современную терминологию, заменив «foedus» на «lex» и обозначив последним законы движения и законы природы (25, с.739).

Таким образом, заключает автор, утвердившееся мнение, будто сформулированные Декартом и Ньютоном законы природы и движения явились дальнейшим развитием средневековой полемики о первопричине движения, видимо следует пересмотреть. «Возможно, эпикурейская традиция, которую современные исследователи научной революции по существу не учитывают, — пишет автор, — сыграла в последней гораздо большую роль, чем это нам до сих пор представлялось» (25, с.740).

Значение одной из важнейших точных наук средневековья — астрологии, отвергаемой иезуитами, но игравшей слишком большую роль в жизни средневекового образованного европейца, чтобы можно было от нее отказаться, раскрывается в статье Д. Риггса «Был ли Микеланджело рожден под знаком Сатурна?» (39).

Автор, анализируя дошедшие до нас гороскопы Микеланджело, указывает, что, несмотря на имеющиеся в них ошибки, если предположить, что астрологическая карта рождения Микеланджело стала известна ему во время его пребывания еще юношей во дворце Медичи, то она могла сыграть решающую роль в формировании его личности как художника и труженика, поскольку не только указывала на его гениальность, но и содержала предсказание, что он сможет добиться успеха только упорным трудом (39, с. 100).

Содержащийся в статье И.А.Келтера «Отказ в аккомодации: иезуитские экзегеты и система Коперника» (29) анализ дискуссии вокруг книги Коперника «Обращение небесных сфер», развернувшейся среди католических теологов, показывает всю важность и одновременно сложность утверждения в ходе протестантской и католической реформации принципа аккомодации, т.е. примирения, уживания с идеями, противоречащими проповедуемым теологическим догматам.

Одним из первых и наиболее известных католических комментаторов труда Коперника стал монах-августинец Дидакус а Цунига. В своих «Комментариях на Книгу Иова», вышедших в 1584 г., Цунига высказал мысль, что такие догматы библейской космографии, как, например, наиболее часто используемые противниками теорий Коперника места из Екклезиаста: «Род приходит и род уходит, а земля пребывает во веки» или «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит» (Еккл. 1.4; 1.5), на самом деле не противоречат идеям Коперника, поскольку отражают лишь «язык людей», а не язык «физической истины» (29, с.275).

Ни одно положение Библии, если его правильно истолковать, утверждал Цунига, не противоречит учению Коперника. Этот введенный Цунигой в католическую экзегетику (толкование священных текстов) принцип аккомодации, отмечается в статье, послужил опорой для католических последователей Коперника, таких как Галилей и Фоскарини (там же).

Однако принцип аккомодации с готовностью был взят на вооружение и иезуитами, выступившими против теории Коперника. Примером последних может служить Бенедиктум Перейриус (Бенито Перейра), профессор философии, теологии и Библии в Колледжио Романо. В опубликованных в Риме с 1589 по 1598 г. четырехтомных «Комментариях на Книгу Бытия» Перериус использует принцип аккомодации, ссылаясь на положения Аристотеля, утверждающие недвижимость Земли и ее центральное положение по отношению к небесным светилам (29, с.280).

Иезуиты, подчеркивается в статье, «были бесспорно воспитателями европейской контрреформации. При этом их идеи и методы отнюдь не отличались прямолинейным традиционализмом, а сами они живо откликались на все новшества в гуманитарных и точных науках. Вместе с тем, в конце концов они убедились, что в действительности защищают старый интеллектуальный порядок. В естественной философии они оказались прочно привязанными к Аристотелю, философия которого рассматривалась ими как основа схоластической теологии — интеллектуальный плацдарм католической религии» (29, с.281).

Именно поражение в длившейся на протяжении почти столетия дискуссии внутри Ордена таких ученых, как, например, математик Клавиус, пытавшийся отстоять достоинство математики как истинной науки, и победа воинствующих защитников теологии как «королевы наук» предопределило обращение Ордена к «твердой и единообразной доктрине», так же как и последовавшее включение в 1616 г. труда Коперника в список книг, запрещенных церковью (29, с.282-283).

О развитии в Реформации тенденции к образованию идеологической цензуры, во многом схожей с католической инквизицией, говорится в статье Дж.Шекелфорда «Первые реакции на теорию Парацельса: Северин и Эраст» (44).

Труды немецкого врача и религиозного философа Теофраста Парацельса получили широкое распространение в Европе первой половины XVI в. В Германии эти труды вызвали продолжительную ожесточенную полемику между философами и теологами относительно природы медицины и значения новых воззрений на нее, высказанных Парацельсом, для религиозных догматов.

Среди европейских врачей и философов, горячо поддержавших идеи Парацельса, наиболее известным и авторитетным ученым был датчанин Петр Северин, опубликовавший в 1571 г. книгу «Философские идеи медицины» («Idea medicinae philosophica»). С энтузиазмом отзываясь о новаторских медицинских идеях Парацельса, Северин дал им собственное философское обоснование, высказавшись, в частности, за включение химических лекарств в медицинскую практику (44, с. 124).

Прямо противоположное мнение о трудах Парацельса было высказано другим известным протестантским ученым Томасом Эрастом, опубликовавшим через год после Северина свою книгу «Возражения против новой медицины Филиппа Парацельса» («Disputtiones de medicina nova Philippi Paraceisi»). Выступая с позиций ортодоксальной Реформации, Эраст заклеймил Парацельса как приверженца манихейской ереси, загрязняющего истинную религию.

В то же время, указывается в статье, есть все основания полагать, что, по крайней мере, к моменту написания первой части своей работы Эраст не читал «Медицинских идей» («Idea medicinae») Парацельса и всю свою критику построил на том, как была подана эта книга в работе Северина (44, с.127).

Несмотря на то, что Дания во второй половине XVI в. считалась одной из самых либеральных протестантских стран, замечает автор, нет сомнений в том, что Северина весьма встревожила реакция на его книгу ортодоксальных теологов Реформации. «Надвигающаяся буря спора вокруг чистоты теологической доктрины и конфессиональной автономии, — пишет Шекелфорд, — потрясла мир, в котором жили и работали Северин и другие датские ученые» (44, с.131).

Тот факт, что Северин не решился вступить в полемику с Эрастом и фактически никак не прореагировал на нападки последнего не только на Парацельса, но и на свои собственные философские идеи, указывается в заключение статьи, свидетельствует о том, что Эраст и подобные ему ортодоксы представляли собой в этот период силу, с которой приходилось считаться при опубликовании любых философских идей, способных так или иначе затронуть протестантские теологические догматы (44, с. 133).

Похожие работы