Публикации

3. Надежды и тревоги

Идеи о путях формирования нового порядка церковного, государственного и обычного права, рождавшиеся в среде канонических и светских правоведов позднего средневековья, оставались бы пустой абстракцией, если бы они не возникали на почве постепенно складывавшегося в этот период возвышения городов, отвоевывавших себе все большую автономию в делах местного самоуправления.

Именно и прежде всего, с элитой бюргерства позднего европейского средневековья были связаны надежды правоведов-гуманистов на реформирование существующего правопорядка. Определенное представление о том, как складывались эти элиты, дает статья Ф.Я.В. ван Кана «Элита и правление в средневековом Лейдене», в которой анализируется состав городской элиты и характер ее влияния на городское самоуправление в XII — XIV вв. (28).

Отмечая, что урбанизация в графстве Голландия началась по сути дела лишь в XIII в. по мере того, как разработка торфяников создала достаточные площади плодородной земли, способные снабжать города зерном, автор указывает, что Лейден, основанный на южном берегу Рейна, был единственным среди городов графства обладателем собственного виконта, которому принадлежала судебная власть. На этом основании виконт назначал шерифа и олдерменов (28, с.53).

К середине XIII в. город насчитывал примерно 1100-1300 жителей. К 1400 г. их число выросло до 5-6 тыс. Для того, чтобы определить, какая часть населения города принадлежала к верхней прослойке, указывается в статье, необходимо рассмотреть имеющиеся данные о семьях, принадлежавших к каждой из «специализированных» элит — политической, экономической, церковной и служилой — а затем сопоставить эти данные со сведениями о характере взаимоотношений и связей, в том числе матримониальных, между представителями различных элит (28, с.56).

Характеризуя политическую элиту, автор отмечает, что к ней принадлежали не только члены городского управления, назначаемые виконтом, но также и горожане, занимавшие те или иные выборные муниципальные должности, такие как например должности церковных старост. О принадлежности должностных лиц к политической элите можно судить по средневековому статуту Лейдена, предоставлявшего право на погребение в лейденской церкви Св. Панкраса священникам, дворянам и их родственникам, а также шерифу, олдерменам, членам городского совета и другим членам лейденской администрации и их потомкам (там же).

Критерием принадлежности к экономической элите, по мнению автора, следует считать владение (личное) земельным участком площадью не менее 60 акров, что соответствовало принятой в графстве норме «замковой» земли, либо земельной рентой в размере 450 гроатов, что равнялось годовому доходу каноника лейденской церкви Св. Панкраса. Свидетельством принадлежности к экономической элите могло также считаться ссуживание денег городскому правлению не менее 20 раз или поручительство перед магистратом за ссуды не менее 10 раз.

В то же время, само по себе занятие той или иной экономической деятельностью не может, как считает автор, служить основанием для причисления горожанина к экономической элите, поскольку нуждается в дополнительной информации о его фактических доходах (28, с.57).

Церковная элита состояла из каноников церкви Св. Панкраса, а также из преподавателей и деканов Рейнского университета. К административной элите следует отнести должностных лиц, состоявших на службе у графа. Они не только жили в Лейдене, но многие из них начинали свою карьеру с одной из выборных должностей в городской администрации (там же).

В рассматриваемый период, указывается в статье, политическая элита состояла из 187 семей. К экономической элите можно отнести членов 31 семьи. Почти все они входили также и в политическую элиту. Церковная элита включала 33 семьи. 30 семей, поставлявших должностных лиц графства, также принадлежали к политической элите (там же).

В отличие от других голландских городов в Лейдене принадлежность к политической элите не была непосредственно связана с материальным благосостоянием, хотя, конечно, претендент на административную должность должен был иметь определенный доход, достаточный для ее отправления. В то же время, замечает автор, чем значительнее было состояние семьи и, соответственно, чем большие средства она могла вложить в отправление административной должности, тем большее количество таких должностей занимали ее члены (28, с.59).

Несмотря на то, что принадлежность к элите в Лейдене почти всегда сопровождалась владением муниципальной землей, было бы ошибкой считать, указывается в статье, что именно землевладельцы стояли у истоков формирования элиты города. Дело в Том что земля, на которой было основано поселение, ставшее впоследствии Лейденом, принадлежала графу, а почти все дома и фермы Лейдена представляли собой феодальное держание. Независимое частное владение недвижимостью в Лейдене того времени вряд ли вообще существовало (28, с.63).

Прослеживая происхождение элитных семей Лейдена на протяжении достаточно длительного периода (1296-1420), отмечает автор, можно прийти к выводу, что значительную роль в росте элиты играла миграция в Лейден зажиточных уроженцев других голландских городов, а также окрестных деревень. «Имеются свидетельства, что примерно четверть элитных семей города (64 из 223) не были уроженцами Лейдена ... Более половины из них (36) принадлежали к дворянству» (28, с.64).

Значительная часть городской элиты была вовлечена в торговлю и промышленное предпринимательство. Из 155 членов элиты Лейдена, о которых имеются сведения, что они занимались торговлей и/или промышленной деятельностью, 62 посвятили себя ткачеству, 27 — изготовлению кирпича и обжигу известняка, 25 — изготовлению торфяных брикетов и виноторговле и только 16 — торговле зерном. Не более 14 членов элиты занимались пивоварением, хотя по престижности это занятие уступало только ткачеству (28, с.66).

Участие в политической жизни города не мешало торговой и промышленной деятельности городской элиты. В Лейдене, в отличие от многих других европейских средневековых городов, члены элиты практически никогда не переходили от считавшейся нормой для зажиточного горожанина оптовой торговли к торговле розничной, требовавшей постоянного присутствия в лавке. Напротив, лейденская элита весьма ревностно относилась к присутствию по месту исполнения административной или общественной муниципальной должности. Торговые дела, по-видимому, поручались при этом приказчикам (28, с.66).

Анализируя роль, которую играли в формировании элиты матримониальные связи, автор обращает внимание на то, что для Лейдена характерно преобладание малых семей и практически полное отсутствие семейных кланов. Именно этим, считает автор, объясняется столь значительное число семей, принадлежавших к городской элите. Этим Лейден весьма отличался от ряда городов средневекового Брабанта, где власть сосредотачивалась в руках двух, семи или шести семейных кланов (28, с.б9).

Подобная множественность лейденской элиты во многом обусловила и относительную открытость административных должностей для широкого круга ее представителей. Если с основания города муниципальная администрация состояла из назначаемых графом шерифа и восьми олдерменов, то с 1299 г. к ней добавился избираемый горожанами городской совет. Это, однако, не означало открытия доступа в администрацию для рядовых бюргеров. Кандидаты на должности шерифа, олдерменов и бургомистров (членов городского совета) были выходцами из элитных семей (28, с.71).

Исследуя влияние особенности лейденской элиты на степень концентрации в городе политической власти, автор отмечает, что в среднем административная карьера члена политической элиты позволяла ему занять на протяжении жизни 4,6 административных поста с годичным сроком службы. Если даже вычесть тех, кто занимал в своей жизни административный пост только однажды, т. е. тех, кто не преследовал политической карьеры, то все равно число должностей не превысит 5,9 на человека, что свидетельствует о частой сменяемости власти и о незначитеьлных возможностях для ее концентрации в руках нескольких лиц (28, с.74).

В то же время, в лейденской элите бесспорно существовала и своя верхушка. К ней, очевидно, следует отнести семьи, входившие одновременно во все виды элит. Таких семей в исследуемый период в Лейдене было всего четыре. Три из них принадлежали к дворянству (28, с.74).

Было бы однако большой ошибкой считать, что надежды просвещенных слоев позднесредневековой Европы на реформирование застойного общественного порядка связывались исключительно или преимущественно с бюргерской элитой. Не следует забывать, что бюргеры как особая часть общества в средневековой Европе составляли лишь незначительную долю населения и в глазах подавляющего большинства общества выглядели «новыми» и просто даже в силу этой новизны подозрительными людьми.

Процесс формирования в средневековой Европе представлений о социальной структуре общества и о месте в этой структуре города и горожан анализируется на примере Чехии XII-XVI вв. в статье Войцеха Иванчака «Горожане — творение дьявола? Три сословия и проблема города в Средние века» (26).

Наиболее универсальной социальной моделью европейского средневековья , отмечается в статье, было представление о делении общества на тех, кто молится, тех, кто воюет и тех, кто работает. Подобный облик общества, нередко представлявшийся средневековыми авторами как идеальный, дожил в сознании европейцев до Нового времени (26, с. 17).

Большинство современных объяснений и анализов причин подобного представления об общественной структуре основывается на теории, предложенной Ж. Дюмезилем, в соответствии с которой деятельность древних индоевропейских общин была подчинена выполнению трех основных функций: 1) осуществлению власти, богослужения и суда; 2) ведению войны и обучению военному искусству и 3) гарантии экономического и генетического выживания.

Выполнение каждой из этих функций осуществлялось тремя частями социального организма индоевропейцев — священниками, воинами и земледельцами. Разумеется, замечает автор, подобное троичное деление общества отвечало не столько реальностям действительных обществ, сколько мифологическим и эпическим представлениям индоевропейцев. Однако оно, видимо, в значительной мере соответствовало социальной структуре европейских племен раннего средневековья (26, с. 18).

В то же время, с появлением городов, торговли, ремесла традиционное представление о троичном делении общества встретилось с немалым затруднением. Процесс включения в троичную социальную схему общественного сознания средневековой Европы четвертого, городского, элемента вызывает огромный интерес.

Ж. Дюмезиль, отмечает автор, исходя из относительно раннего выделения у индоевропейцев ремесел как области специального «механического» труда и знаний, наметил 4 возможных пути включения этого нового слоя в троичную систему социального строя:

1) включение «ремесленников» в качестве низшего класса в дополнение к трем существующим, как это было у зороастрийцев Персии; 2) взгляд на группы «ремесленников» как на продукт соединения функций всех трех или двух ведущих классов троичной системы по типу, характерному для брахманизма; 3) включение «ремесленников» в качестве «подгруппы» третьего традиционного класса, как это наблюдалось у скандинавов и 4) расширение функции «ремесленников» так, что это коренным образом меняло либо вообще уничтожало троичное деление общества, подобно тому, например, как это было у кельтов. Например, Цезарь в Записках о галльской войне (VI.17,1) отмечал, что у галлов главным божеством был Меркурий (бог торговли и ремесел — прим. реф.). Проще говоря, пишет В. Иванчак, можно считать, что «новые» люди либо включались в традиционную троичную социальную систему, либо добавляли к ней четвертый элемент (26. с.19).

Похожие работы