Публикации

2. В поисках истины

Неразрывная связь политической и религиозной властей в эпоху позднего европейского средневековья обуславливала абсолютное господство церковной идеологии в сфере общественной жизни. Любое движение в сторону реформирования общественных отношений, таким образом, с необходимостью должно было начинаться с реформирования самой этой идеологии. В свою очередь, единственным возможным в то время путем реформирования последней было обращение к ее первоисточникам — Евангелию и трудам отцов церкви.

Учитывая то огромное значение, которое придавал Лютер и его предшественники-реформаторы очищению текстов Писания от обскурантизма средневековой схоластики, особую важность приобретает верное определение места и роли в Реформации гуманистической традиции, берущей начало в итальянском Возрождении. Эта проблема рассматривается в статье Р.Дж. Уита «Движение гуманистов» (54).

Хотя сами гуманисты итальянского Возрождения уже в XIV в. называли свои занятия «гуманистическими исследованиями» («studia humanitatis»), термин «humanista» («гуманист») утвердился в университетском жаргоне в XV в., а слово «humanismus» («гуманизм») — лишь в 1818 г. «В силу того, что в оба последние термина вкладывалось множество разнообразных значений, отмечается в статье, само общественное движение, которое они отражали, до сих пор интерпретируется по разному» (54, с.93).

В частности, тот факт, что литераторы Возрождения обращались к древнегреческим и древнеримским писателям, поэтам и философам в поисках ответа на вопросы земного, общечеловеческого характера, дает повод ряду современных исследователей считать признаком «гуманизма» всякое «нерелигиозное» содержание в произведениях этой эпохи (там же).

Традиционно принято считать «отцами» итальянского гуманизма Петрарку и Бокаччо, рассматривая предшествовавших им литераторов, возрождавших в своих творениях классическую латынь как «протогуманистов». Р. Уит, однако, не считает подобный подход оправданным и рассматривает возникшее во второй половине XIII в. в Италии литературное течение, представители которого видели в имитации лексики, стиля и композиционных приемов античных авторов свою основную эстетическую задачу, в качестве главной предпосылки последующей «реорганизации сознания» средневековой интеллектуальной элиты (54, с.94).

Важнейшим достижением этой реорганизации, по мнению автора, было постепенное проникновение в культуру и самосознание средневековых ученых чувства историзма. Через несколько десятилетий, по мере того как античное наследие обретало все более определенные очертания, в нем стали видеть своего рода «культурную альтернативу» современности. Начавшееся в узких академических кругах течение превратилось в мощный импульс движения за реформирование средневекового общества и средневековой культуры (там же).

В статье прослеживается творчество первых двух поколений итальянских гуманистов. Все они были родом из Венето — материковой части Венецианской республики. Выделяя творения падуанского поэта Ловато деи Ловати (1240-1309), по профессии судьи и нотариуса, автор обращает внимание на то, что его труды по исследованию произведений Сенеки были тесно связаны с современными ему политическими событиями (54, с. 95).

Еще в большей мере политизированными оказались литературные труды ученика Ловато, также нотариуса Альбертино Муссато (1261-1329), представителя второго поколения падуанских гуманистов. Пытаясь имитировать Тита Ливия в своем описании неудавшихся походов в Италию императора Генриха VII в 1310 и 1313 гг., Муссато подвергся обвинению в язычестве со стороны доминиканцев.

Защищаясь от обвинений, он в ряде стихотворных писем оправдывал античных языческих писателей, утверждая, что их творчество было богодухновенным. При этом он пытался провести параллели между античными верованиями и христианством (там же).

Новый подход к античным творениям получил распространение среди современников Муссато в соседствующих с Венецией Виченце и Вероне. Наиболее известным из них был Джованни дель Виджилио (р. 1327), известный тем, что он натолкнул Данте под конец его жизни на мысль возродить буколическую поэзию Вергилия.

Именно на фоне этого уже развившегося течения, считает автор, следует рассматривать творчество Петрарки. Будучи, как и падуанцы, убежден в том, что обращение к античному наследию имеет непосредственное отношение к современным ему проблемам, Петрарка уделил особое внимание идее Цицерона о связи красноречия с философией морали, выдвинув задачу реформы морали в качестве основного принципа гуманизма. «Согласно Петрарке, — указывается в статье, -логические аргументы воздействуют только на разум, в то время как красноречие обладает способностью побуждать к действию волю — эмоциональную, активную часть души» (54, с.96).

Только близкий друг Петрарки, флорентинец Джованни Бокаччо (1313-1375), считает автор, может в какой-то степени сравниться с ним по своим научным и литературным достижениям.

Приобретя широкую известность своей книгой «Декамерон», написанной в 1350 г., Бокаччо в более зрелом возрасте завоевал признание как выдающийся ученый-латинист, опубликовав одно из самых ярких творений раннего гуманизма «De geneologia deorum» («О генеологии богов») — огромное по объему исследование античных мифов, рассматриваемых как аллегории (54, с.98).

Преемником лидерства в развитии гуманизма стала Флоренция, обязанная этим Колуччо Салютати (1331-1401), нотариусу, а впоследствии канцлеру. Исполняя эту престижную должность на протяжении тридцати лет, Салютати вел интенсивную переписку с единомышленниками, превратив Флоренцию в подлинный центр гуманистического движения Италии. Продолжателями его дела стали его ученики, прежде всего Леонардо Бруни (1370-1444), явившийся, по мнению ряда современных исследователей, первым представителем так называемого «гражданского», т.е. республикански ориентированного гуманизма (54, с.99).

Важный этап в развитии итальянского гуманизма открылся с основанием во Флоренции школы древнегреческого языка, которую возглавил приглашенный из Греции талантливый педагог Хризосолор (1350-1415), воспитавший будущих переводчиков и комментаторов Платона, Аристотеля и других античных философов (54, с. 100).

На протяжении XIV в. традиции историзма, зародившиеся в итальянском гуманизме, были продолжены и углублены в трудах Леонардо Бруни, Лоренцо Валла и Флавио Биондо. По мнению Р. Уита, Биондо явился величайшим из историков XIV в. Вместе же эти три гуманиста стоят у истоков современной историографии. «Хотя величайшие историки XVI в. Маккиавелли (1469-1527) и Гвиччардини (1483-1540) писали на „светском“, языке, отмечается в статье, — оба они были подготовлены для своей работы гуманистическим образованием» (54, с. 104).

По мере того, как множилось количество библиотек и число духовных и светских ученых, владеющих «библейскими» языками, заметно меняется общая ориентация гуманизма. Писатели-гуманисты, все чаще называя свои произведения «Observationes» («Наблюдения») или «Annotationes» («Аннотации»), адресуют их узкому кругу своих коллег-исследователей.

Одним из первых в ряду ученых, отошедших от просветительской и политически ориентированной традиции раннего гуманизма был ведущий филолог XIV в. Анджело Полициано (1454-1494), который использовал свое прекрасное знание древнегреческого языка для разработки сравнительного метода анализа текстов, что позволило ему не только уточнить существующие переводы древнегреческих источников на классическую латынь, но и восстановить с помощью латинских текстов ряд утерянных произведений древнегреческих авторов.

В то же время, замечает автор, Полициано не только поднял гуманистическую науку на новую ступень, но и способствовал ее замыканию в себе, отстранению от злободневных проблем эпохи. Он отстаивал мысль, что, интерпретируя произведения древних авторов с позиций сегодняшнего дня, исследователь с неизбежностью искажает прошлое. Таким образом, замечает автор, Полициано по существу прервал на время реформаторский курс итальянского гуманизма (54, с.105).

Подводя итог своему обзору развития итальянского гуманизма в XIV в., Р. Уит указывает на возрастание к концу столетия его специализации по отдельным вопросам, все более отдаляющимся от требований церковной и политической реформы. С одной стороны, считает он, это свидетельствовало о зрелости итальянского гуманизма, о том, что объем знаний, накопленный итальянскими учеными потребовал их дальнейшего углубления, а с другой, отражал растущий нажим на гуманистов со стороны церковных и светских властей, заставлявший исследователей искать наиболее безопасных способов применять свои знания и способности (54, с. 109).

Сходная тенденция была характерна для развития гуманизма XIV в. Англии, Франции и Испании. Так, в Англии вслед за клерикальными гуманистами Джоном Ануикиллом (ум. в 1487), Уильямом Гроусином (1446-1519), Джоном Колетом (1466-1519), Томасом Линакром (1460-1524), Уильямом Лайли (1468-1522), активно внедрявшим библейские языки в систему образования, и первым светским гуманистом Томасом Мором (1478-1535), привнесшим в английский гуманизм литературное и философско-публицистическое направления, преобладающими среди молодых людей, получающих гуманистическую подготовку становится стремление использовать свои знания прежде всего для обеспечения личной карьеры, получения высоких административных или судебных должностей (54, с. 111).

Во Франции выдающиеся гуманисты Лефевр д’Этапль (1450-1536) и Гийом Бюде (1468-1540) обращаются к специальным и достаточно далеким от проблем современности темам: первый — к углубленному анализу греческих текстов Псалтири и Посланий апостола Павла, второй — к исследованию экономики и монетного дела Древнего Рима (54, с. 113).

В Испании творчество таких гуманистов, как Альфонсо де Паленсиа (1423-1492) и Антонио де Небрийа (1441-1522) развивалось под бдительным оком инквизиции и было обязано своими успехами покровительству просвещенного примаса Испании кардинала Хименеса, направлявшего в качестве Великого инквизитора усилия гуманистов исключительно на филологический анализ библейских текстов (54, с. 114).

Напротив, в Германии и Нидерландах во второй половине XV в. усиливается стремление гуманистов использовать свои знания библейских языков для разрешения политических проблем, стоявших перед обществом. Так, гуманисты Священной Римской Империи обращаются к прошлому своих германских предков, стремясь показать, что история германских народов является не менее древней и славной чем история римлян.

Отмечая, что за этими усилиями стояло желание избавиться от контроля со стороны папского Рима, автор указывает, что наивысшего накала это течение достигло в творчестве Ульриха фон Гуттена (1488-1523), автора «Эрминия», а также, как считает Р. Уит, «Писем темных людей» (54, с. 116).

Гуманизм как направление культуры, отличающееся своей терпимостью к различиям в мнениях, стремлением к поискам истины и уважением к логически обоснованной аргументации, пишет автор в заключение статьи, не мог продолжать свое существование в обстановке обострения борьбы между реформаторскими и контрреформаторскими политическими движениями, характерного для конца XV — XVI вв. К этому времени он превратился «в совокупность специализированных дисциплин, в каждой из которых поиски истины ограничивались рамками религиозного вероисповедания, к которому принадлежал каждый конкретный ученый» (54, с. 119).

В то же время не вызывает сомнения, что без огромной предварительной работы, проделанной гуманистами в области овладения классическими «библейскими» языками, — наследием античной литературы и искусства, последующее решительное наступление евангелистов на догматы католицизма, также как и широкое движение за обновление, развернувшееся внутри самой католической церкви в XVI столетии, называемое многими современными историками «католической реформацией», оказались бы просто невозможными.

Проблема отношения к культурному наследию бесспорно является центральной для эпохи позднего средневековья, получившей впоследствии у историков Нового времени, именно вследствие этой своей черты, наименование «Возрождение».

В свою очередь, подобно нынешнему модернизму, Возрождение решает эту проблему как бы на двух уровнях: отбор наиболее «прогрессивных» элементов литературного и художественного наследия и выбор в отобранных источниках наиболее «прогрессивных» элементов для творческого воспроизведения с позиций сегодняшнего дня.

О том, как подходили к решению этих задач, в частности, итальянские гуманисты XIV в. говорится в статье Андреа Боланда «Искусство и гуманизм в Падуе периода раннего Возрождения: взгляды Ченнини, Верджерио и Петрарки на проблему копирования выдающихся мастеров» (9).

Обращая внимание на книгу «Libro dell’Arte» («Книга об искусстве») падуанца Ченнини, работавшего придворным художником Франческо Новеллы Каррарского с 1390 г. до первых лет XIV в., автор выделяет в ней главу, озаглавленную «Как постараться копировать и перерисовывать наименьшее количество работ выдающихся мастеров».

Мысли, высказанные в указанной главе, замечает автор, совпадают с тем, о чем писал его современник и земляк, один из ранних гуманистов, падуанский просветитель Пьер Паоло Верджерио, указывавший в частности, что хотя Сенека и советовал не следовать одному образцу, но формировать собственный стиль, сообразуясь с разнообразными образцами, однако на деле так не поступают.

По моему мнению, писал Верджерио, литератор должен подражать тому писателю, кого он считает наилучшим. Если при этом он будет перенимать особенности более слабых писателей, то он лишь ухудшит свой стиль. Верджерио приводил при этом пример современных ему художников, которые, хотя и копируют различных мастеров, наделе стараются подражать одному Джотто (9, с.473).

В то же время, указывает автор, вполне возможно, что принцип отбора лучших образцов для подражания, высказывавшийся Ченнини и Верджерио, восходит не столько к Сенеке, сколько к их близкому предшественнику Петрарке, для которого Падуя стала в свое время второй родиной. «Петрарка, — пишет А. Боланд, — не только высказывал в своих написанных на латыни и „volgare“ (на местном диалекте) произведениях сходные взгляды на подражание классическим образцам, но и проводил весьма выразительные аналогии между изобразительной и литературной имитацией» (9, с.478).

В письме к своему любимому ученику Мальгафини, перекладывавшему его написанные по латыни работы на местный диалект, Петрарка указывал, в частности, что имитатор должен заботиться о том, чтобы написать нечто сходное с оригиналом, но не идентичное ему. Сходство при этом, считал Петрарка, не должно уподобляться сходству живописи с воплощенной на ней натурой, но скорее сходству между отцом и сыном.

В то время, как в своих индивидуальных чертах отец и сын могут быть весьма непохожи, существует в них нечто общее, что на языке художников зовется «аег» (воздушная субстанция, дух).

По мнению автора, сравнивание феноменов литературного и живописного творчества, наблюдающееся во многих произведениях Петрарки, составило одну из значительных частей его наследия падуанского периода, что «послужило благодатной почвой для взаимообмена идеями между гуманистической и живописной культурами конца четырнадцатого столетия (9, с.485).

Похожие работы