Публикации

1. Разрушители «устоев»

В то время как целый ряд восточных стран, переживал в эпоху раннего средневековья периоды культурного и экономического расцвета, взлета творческой и общественно-политической жизни, большинство западноевропейских, и в особенности североевропейских государств этого времени оставалось еще во многих отношениях на стадии варварства.

В отличие от буддизма, ислама и даже византийского цезарепапизма, римско-католическая церковь, активно соперничавшая за власть со светскими правителями, постепенно сосредотачивала в своих руках такую массу земель и другого недвижимого и движимого имущества, что простое управление им превращало ее в носителя не столько духовного, сколько материально-политического начала.

Это во многом снижало ее потенциал единственного источника просвещения, а с ним и единственной надежды на культурный прогресс Западной Европы. Не прекращавшаяся борьба папского «центра» за подчинение своей политической воле светских правителей европейских королевств и княжеств, безжалостная расправа с инакомыслием, в том числе и со стороны приобщившихся в ходе крестовых походов к более высокой культуре Востока рыцарских орденов, способствовали развитию в западноевропейском католичестве обскурантизма, фактического запрета на занятие «высокой схоластикой» даже низшим и средним клирикам.

Столь ревностная охрана церковью своих «устоев» не только вызывала прогрессирующее окостенение всего идейного аппарата католичества, обеднение и примитивизацию самих его догматов, выработанных, кстати, преимущественно на Востоке отцами церкви, но и во многом препятствовала общему развитию самобытной западноевропейской цивилизации.

В то же время, объективная потребность в сплочении усилий по отражению энергичной экспансии ислама с юга и кочевых орд с востока будили в среде мыслящей элиты западноевропейского средневековья реминисценции о былом могуществе Рима как «всемирной империи», заставляли искать способов устранить препятствия, стоящие на пути нового объединения Запада в его извечном противостоянии Востоку.

Неудивительно поэтому, что с вступлением Западной Европы в эпоху позднего средневековья росла тяга к обновлению, а то и к прямому реформированию схоластических устоев, на которых зиждилась религиозная, а во многом и светская культура западноевропейских обществ.

1. РАЗРУШИТЕЛИ «УСТОЕВ»

О том, как постепенно, исподволь вызревала в среде церковной и светской интеллектуальной элиты Западной Европы идея трансформации догматических «устоев», их обновления в соответствии с «образцами» общественно-политического устройства имперского Рима и духовной атмосферы раннего христианства, говорится в статье Джеральда Штрауса «Представления о „reformatio“ и „renovatio“ от средних веков до Реформации» (49).

Отмечая, что за последнее столетие медиевистами проделана огромная работа по исследованию смысла получивших широчайшее распространение в общественном сознании XVI в. латинских терминов «reformatrio» и «renovatio», а также сопровождающих их обычно слов-спутников, таких как «instauratio», «restauratio» или «reparatio», автор указывает, что выявление значения, придававшегося этим терминам на протяжении заключительных столетий средневековья «позволяет непосредственно и глубоко проникнуть в язык и мышление эпохи, которая ввела их в широкое обращение» (49, с.1).

Сам факт, что идеи «реформы» и «обновления» стали лозунгами периода позднего средневековья не только в узкой среде мыслителей и идеологов, но и в широких народных массах, считает автор, объясняется, прежде всего, тем, какое значение придается им в Евангелии, прежде всего в той его части, которая связана с деяниями и посланиями Павла.

Непосредственное указание на жизненную важность «реформации-обновления» содержится в послании Павла к Римлянам: «И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познать, что (есть) воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим. 12, 2). При этом, замечает автор, «как греческое „metamorphosthe“, так и латинское „reformamini“ у Павла означает „творческое преобразование“, „перестройку“ или „создание заново“ существующего порядка или условий» (49. с.4).

Понимание смысла спасительного обновления как возвращения к здоровым истокам (отсюда и возвратная приставка «ге»), отмечается в статье, в свою очередь, уходит корнями в древнейшие представления об обновлении жизни в ходе природных циклов. Учитывая огромное значение для европейской истории древнеримского наследия, не приходится удивляться, что жизнеспособность политических формирований здесь весьма нередко связывалась с возвращением к римским истокам государственности.

Так, коронация папой Львом III в 800г. в Риме Карла Великого представлялась им как «восстановление империи римлян» («renovatio imperii Romanomm»), призванное «обновить» («герагаге») искусства и знания и «возродить» («revocare») другие ценности эпохи, считавшейся «золотым веком» политики и культуры (49, с. 5).

Поскольку на протяжении средневековья, особенно позднего, корень бед, постигавших христианский мир, виделся, прежде всего, в коррупции церкви, именно она стала основным объектом чаяний «реформации-обновления» как возвращения к истокам первоначального христианства. Естественными носителями этих идей были монашеские ордены, такие как, например, возникшие в XI в. цистерианцы.

Призывая к самоотречению, труду, следованию во всем примеру Христа, они ставили целью «реформировать» отдельных людей и их общественные институты, т.е. «сделать их лучше» («reformare in melius») путем возвращения к первоначальным христианским ценностям (49, с.б).

В XIII в. страстными проповедниками «реформации-обновления» стали францисканцы, особенно возникшее в среде этого ордена движение «спиритуалов» («духовников»), требовавших, вслед за основателем ордена Фрациском Ассизским (1181-1226), буквально соблюдать евангельскую заповедь проповедникам: «ничего не берите на дорогу: ни посоха, ни сумы, ни хлеба, ни серебра, и не имейте по две одежды» (Лука, 9, 3).

Идеологической основой христианской реформы, проповедовавшейся фрацискацами стало «Вечное Евангелие» и другие труды выдающегося проповедника XII в. Иоахима Флорского (1132-1202). Иоахим, разделявший историю человечества на периоды, соответствующие ипостасям Святой Троицы, предрекал наступление на земле тысячелетнего царства Святого Духа.

Соответственно, францисканцы-спиритуалы связывали наступление этого заключительного этапа земной истории человечества с пришествием «papa angelicus» («ангельского папы»), способного обороть «malleus ecclesiae» («антихриста», «симонического», т.е. торгующего благодатью, папу). «Приспосабливаясь и перестраиваясь в соответствии с изменяющимися конкретными потребностями и обстоятельствами, — отмечается в статье, — иоахимизм на протяжении большей части шестнадцатого столетия продолжал служить идеологической арматурой для проповедников обновления и составителей программ оздоровления церкви и общества» (49, с. 10).

Подлинным провозвестником Реформации, по замечанию автора, явилось Соборное движение церковных политических деятелей XV в., таких как Пьер Дайи или Николай Кузанский, предлагавших на рассмотрение соборов и пап разнообразные проекты церковной реформы. Однако и эти труды, и дискуссии в церковных верхах, указывает Д. Штраус, не отражают весь накал стремления к преобразованиям, охвативший европейсие общества в преддверии шестнадцатого столетия.

Ожидания реформы и обновления «устремились в век Реформации мощным потоком, питаемым многочисленными источниками, каждый из которых нес свой собственный груз чаяний, надежд и волнений. Мало кому удалось остаться в стороне от этого набирающего силу потока, прорыв которого вознес на своем гребне Мартина Лютера и евангелическое движение и который продолжил свое течение сквозь бурные события ранней Реформации к периоду становления государственных церквей и религиозной ортодоксии конца XVI века» (49, с. 12).

В сфере политики одним из наиболее выдающихся предвестников Реформации стал иоахимит Кола ди Риенцо. сумевший на короткое время установить в Риме середины XIV в. правление, основанное на республиканских идеалах Древнего Рима, и провозгласить «всемирную реформацию» как часть Божьего промысла.

В конце XV в. глашатаем политико-религиозной реформации стал странствующий монах-доминиканец Савонарола, провозгласивший с церковной кафедры во Флоренции, что этому городу суждено начать «реформацию всей Италии». Оба эти призыва, по замечанию автора, нашли отклик, выходящий далеко за рамки местных, национальных потрясений, вызванных ими (49, с. 14).

Наступлению века Реформации предшествовали пророчества пришествия «императора мира», «божьего человека», который откроет эпоху реформации и обновления. Так, в Священной Римской Империи ожидали пришествия нового или «третьего» Фридриха, видя в самом этом имени указание на его божественную сущность (Fried — мир, rich/reich — богатый, либо царственный).

Одним из наиболее читаемых немецких произведений XV в. стала книга анонимного автора «Реформация императора Сигизмунда», написанная в 1439 г. В 1521 г. Мартин Лютер высказывал убеждение, что старинные пророчества о Новом Фридрихе воплотились в правителе его земли герцоге Фридрихе Саксонском. В период имперских выборов 1519 г. надежды на то, что новоизбранный император станет инициатором долгожданной реформации связывались многими с Карлом V, в имени которого видели отзвук величия основателя Священной Римской Империи" (49, с. 17).

Идеи реформации активно развивались и в среде высшего духовенства. Так, выступая в 1512 г. на V Латеранском соборе, выдающийся католический просветитель Эгидий Витербский говорил о реформе как о необходимом процессе обновления, призванном обеспечить жизнеспособность церкви (49, с.20).

В то же время, на языке светских правителей реформация понималась, прежде всего, как восстановление изначального порядка, божественной гармонии, нарушенной мирскими злоупотреблениями. Так, печатное издание «Реформации императора Сигизмунда» XVI в., снабженное приложением в виде законов и указов, изданных последующими правителями, имеет подзаголовок «Реформация или ordnung всех сословий, духовных и светских» (49, с.22).

Именно слияние в одном термине двух представлений о реформации, как о духовном обновлении и о восстановлении мирского порядка, считает автор, обеспечило Реформации как религиозно-политическому движению ту энергию прорыва, которая поддерживала его на протяжении не только всего XVI, но и значительной части XVII в. (там же).

В свою очередь это слияние произошло постепенно, в ходе достаточно продолжительного процесса вызревания движения за преобразование средневекового общества, выдвинувшего задолго до Лютера целую плеяду собственных «агитаторов и пропагандистов». Об этих ранних провозвестниках грядущих перемен говорится в статье Эрики Раммел «Глашатаи реформы от Гуса до Эразма» (42).

Отмечая, что после лейпцигского диспута 1519 г., в ходе которого Лютер отстаивал свои знаменитые тезисы, противники клеймили, а сторонники приветствовали его как «второго Гуса», и что преемственность идей, существовавшая между Лютером и Эразмом Роттердамским породила известный афоризм, гласящий: «Эразм снес яйцо, а Лютер его высидел», Э. Раммел указывает однако, что утвердившаяся историографическая традиция рассматривать Гуса, Эразма и целый ряд других реформаторов и гуманистов позднего средневековья в качестве прямых «предтеч» лютеровой Реформации в наши дни пользуется все меньшей популярностью среди историков.

Гус и Лютер, считает автор, «отмечают лишь границы исследования периода, в ходе которого многочисленные литераторы, проповедники и церковные деятели вносили каждый свою лепту в процесс, кульминацией которого стала Реформация» (42, с.61).

Взгляды Гуса, сформировались под влиянием движения за реформы, развивавшегося в Чехии на протяжении XIV в. Хотя центральным моментом в его проповедях было обличение коррупции церкви, замечает автор, главным обвинением, выдвинутым против него на Констанцком соборе, была проповедь признанного ересью утраквизма, то есть раздачи причастия под двумя видами — хлеба и вина — не только церковнослужителям, но и мирянам.

Вслед за английским проповедником Уиклифом (1320-30 −1384), реформаторские взгляды которого он защищал и проповедовал в Пражском университете, Гус, как и развернувшееся после его осуждения и казни в 1415 г. движение гуситов, отвергал церковную иерархию, выступал за очищение церкви и настаивал на том, чтобы все возникающие среди христиан споры разрешались путем обращения к Библии.

Гуситы предвосхитили протестантскую Реформацию, отмечается в статье, и в том, что они приняли литургию на национальном языке, разрешили брак священослужителям, ликвидировали тайну исповеди и запретили поклонение святым. Свое крайнее выражение гусизм получил в предложенных гуситскими повстанцами-таборитами (от «Табор», как по чешски звучало название одной из библейских гор «Фавор», на которых проповедовал Христос) в 1420 г. 12 пунктов, среди которых было требование уничтожить церкви как места идолопоклонства и уравнять имущество всех христиан. «Заявление Лютера „Мы все гуситы“, — замечает автор, — могло служить своеобразной эпиграммой для всех обвинений в ереси, выдвигавшихся против его учения» (42, с.63).

Э. Раммел показывает в своей статье значение, которое имели для разворачивавшегося на протяжении XV в. реформаторского движения «библические» гуманисты, использовавшие опыт итальянского гуманизма XIII-XVI вв. для освобождения текстов Ветхого и Нового Заветов, а также трудов отцов церкви от искажений, внесенных в них средневековой латынью и схоластикой.

Первым в ряду выдающихся мыслителей-реформаторов XIV столетия, проложивших дорогу от Гуса до Эразма, автор называет Лоренцо Валла (1407-1457). Его вклад в идею реформации состоял в том, что он, во-первых, настаивал на предпочтении веры философским размышлениям о Боге, во-вторых, на предпочтении внутреннего благочестия соблюдению внешних обрядов поклонения и, в-третьих, на предпочтении патристики, т.е. комментариев Писания, составленных отцами церкви, схоластике (42, с.65).

Отмечая, что в своем труде «De libero arbitro» («О свободе воли») Валла доходит до отрицания возможности примирения веры с разумом, Э. Раммел подчеркивает, что Эразм Роттердамский «ставил его наряду с Гусом и Уиклифом в один ряд с теми, кто разделял взгляды Лютера на свободу воли » (там же).

В Испании выдающимся представителем библического гуманизма явился Элио Антонио де Небрийа (1444-1522). Один из активных участников составления вышедшей в 1521 г. так называемой «Многоязыкой Библии» («Complutensian Polyglot»), содержащей параллельные тексты Ветхого и Нового Заветов на латыни и греческом, а также тест пятикнижия на сирийском и текст Ветхого Завета на еврейском языках; де Небрийа, отмечает автор, отстаивал в своих трудах важность изучения Писания и трудов отцов церкви на тех языках, на которых они были написаны, разделяя таким образом одно из основных программных положений реформаторов XVI в. (42, с.68).

Во Франции последователем идей библического гуманиизма явился Жак Лефевр Д’Этапль (1460-1536), составитель многоязычного издания Псалтири, содержащего параллельные тексты ее так называемых «римской», «галльской» и «еврейской» версий, а также тексты древнеримского варианта Библии и «вульгаты» с комментариями.

Огромное значение для реформаторского движения имел перевод Лефевром на французский язык четырех Евангелий и Посланий апостолов, после чего противники окрестили его «учителем Лютера». Сам Лютер имел экземпляр «Пятиязычной Псалтири» Лефевра и использовал его в своих лекциях (42, с.70).

Похожие работы