Публикации

I. Что такое бытие

1. Космологизм ранней греческой философии

Спецификой греческой философии, особенно в начальный период ее развития, является стремление понять сущность природы, космоса, мира в целом. Первые греческие философы — Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, несколько позднее — пифагорейцы, Гераклит, Эмпедокл и другие — размышляют о происхождении мира, его строении, пытаются постигнуть его начала и причины. Не случайно их так и называли — «физиками», от греческого слова «фюсис» — природа. Направленность интереса ранних греческих мыслителей определялась, в первую очередь, характером древнегреческой мифологии, традиционных языческих верований и культов. А греческая мифология была религией природы, и одним из важнейших вопросов в ней был вопрос о происхождении мира. Существенное различие между мифологией и философией состояло, однако, в том, что миф повествовал, кто родил все сущее, а философ спрашивал, из чего оно произошло. Гомер в «Илиаде» рассказывает о рождении богов от Океана и Тефиды; в других вариантах мифа у истоков всего сущего стоят Царица Ночь, Мать Земля, подземная река Стикс. В «Теогонии» Гесиода читаем, что раньше всего возник Хаос, затем Земля, Тартар (подземное царство) и Эрос — любовное влечение. Хаос породил Ночь и Мрак, от их любовного союза возникли День и Эфир. Нет надобности детально входить в содержание теогонических мифов, чтобы видеть, что вопрос о возникновении мира — традиционный для древнегреческого сознания. Традиционно и его решение: первое начало мыслится как Хаос (бездна), Мрак, Ночь, первобытный океан ит.д.

Поэтому не удивительно, что и ранние греческие философы ищут некое первоначало, фюсис, из которого все произошло: у Фалеса это — вода, у Анаксимена — воздух, у Гераклита — огонь, у Анаксимандра — «беспредельное», которое, судя по всему, мыслилось и как «стихия», и как некоторое первовещество.

Как видим, философское мышление по возможности ищет рациональные (или представляющиеся таковыми) объяснения происхождения мира и его сущности, отказываясь (хотя в начале и не полностью) от характерных для мифологии персонификаций, а тем самым от образа «порождения». На место «порождения» становится «причина», которая постепенно, ко времени Аристотеля, расщепляется на четыре разных вида причин. У Гесиода говорится просто: Хаос родил Мрак, Земля и Небо родили богов и т.д. Аристотель же как бы расщепляет этот акт, вводя четыре причины любой вещи: 1) кто родил? — действующая причина (отец); 2) зачем родил? — целевая причина; 3) из чего родил? — материальная причина (мать); 4) по образцу чего родил? — формальная причина (отцовский род, генетический код отца).

Однако рационализация вступает в свои права постепенно: первоначально природа понимается как начало живое и творящее; само слово «фюсис» происходит от глагола «nLT», что значит «рождать», «взращивать». Еще для Фалеса все полно богов, демонов и душ; мир — живое целое, и души в нем — не что-то внешнее, а его органические порождения. Тут опять-таки видны следы языческой мифологии с ее бесчисленными духами гор и полей, лесов, рек и морей, источников и ручьев, которые, с одной стороны, отождествлялись с силами природы, а, с другой, персонифицировались и представлялись в виде русалок, леших, демонов, оборотней и так далее, стоящих над природой и управляющих ею. Само «первоначало» — вода, воздух, огонь — представляло собой не просто вещество, как его понимает современная физика или химия, а нечто такое, из чего возникает живая природа и все населяющие ее одушевленные существа. Поэтому вода или огонь здесь — это своего рода метафоры, они имеют и прямое, и переносное, символическое значение. Так, например, для греческих натурфилософов характерен вопрос: чем мы мыслим — кровью, воздухом или огнем? Разумеется, говоря о том, что мы мыслим, допустим, огнем, натурфилософ хотел показать, что из всех природных стихий огонь — самая легкая и подвижная, «живая», и в этом ее сходство с мышлением: ведь наша мысль не знает пространственных границ и в мгновение может достигать самых отдаленных предметов. Но ведь это — метафора, аналогия, а не логическое понятие. Авсякая метафора фиксирует только одну сторону явления, и потому любое явление можно описать с помощью бесчисленного множества метафор, поскольку оно имеет бесчисленное множество сторон. Далее, метафорическое мышление не может быть доказывающим. Натурфилософ может скорее показать, чем доказать. Так, когда Фалес говорил, что все из воды, он мог в качестве аргумента лишь указать на живые существа, которые не могут существовать без влаги.

Уже у первых «физиков» философия мыслится как наука о причинах и началах всего сущего. И хотя в качестве начала каждый из них предлагает свое, однако само требование восходить к началам и из них объяснять устройство космоса, человека, познания, — это требование в основном сохраняется у большинства греческих мыслителей.

В этом подходе сказалась специфика древнегреческой философии, ее интерес к проблемам онтологии1. Ее центральный мотив выяснить, что действительно есть, т.е. пребывает неизменным во всех своих изменчивых формах, а что только кажется существующим.

2. Онтологизм греческой классики

Освобождение от метафоричности мышления, характерной для ранних натурфилософов, предлагало переход от знания, обремененного чувственными образами, к знанию интеллектуальному, оперирующему понятиями. Этот переход осуществлялся постепенно. Один из важных этапов здесь — учение пифагорейцев (получивших это имя от главы школы — Пифагора, жившего во второй половине У1в. до н.э.), которые считали началом всего сущего число, а также учение элеатов — Ксенофана, Парменида, Зенона (конец VI — начало Увв. до н.э.), вычленивших понятие бытия как такового. Согласно Пармениду, бытие есть то, что можно познать только разумом, а не с помощью органов чувств; более того, постижимость разумом — важнейшее определение бытия. Главное открытие, которое сделал Парменид и которое легло в основу его понимания бытия — это то, что чувственному восприятию человека дано только изменчивое, временное, текучее, непостоянное, а неизменное, вечное, тождественное себе доступно только мышлению. Свое открытие Парменид выразил в форме афоризма: «одно и то же есть мысль и то, на что мысль устремляется», или, иначе говоря, мышление и бытие — одно и то же. Пармениду принадлежит и еще один афоризм: бытие есть, а небытия нет. Хотя тезис Парменида, на первый взгляд, кажется ничего не выражающей тавтологией, но, на самом деле, — это одно из самых парадоксальных и трудных для понимания, а в то же время и самых важных для последующего развития положений греческой философии. Слова Парменида значат: ничего из того, что мы видим, слышим, осязаем, на самом деле не существует; не существует и того, что мы можем вообразить и почувствовать, что нас волнует и занимает, — одним словом, всего, что мы обычно считаем существующим. Есть только невидимый, неосязаемый мир, называемый «бытие»; и только бытие — мыслимо.

Здесь в классической форме выразился рационалистический характер древнегреческой философии, ее доверие к разуму: то, чего нельзя без противоречия помыслить, не может и существовать. Впервые именно школа элеатов с такой четкостью противопоставила истинное бытие как нечто умопостигаемое чувственному миру, противопоставила знание — мнению, то есть обычным повседневным представлениям.

3. Бытие и единое: их внутренняя связь

Согласно элеатам, бытие — это то, что всегда есть: оно так же едино и неделимо, как мысль о нем, в противоположность множественности и делимости всех вещей чувственного мира. Только то, что в себе едино, может оставаться неизменным и неподвижным, а только неподвижное, согласно Пармениду, есть нечто себе тождественное. Главное свойство как мысли, так и бытия — это их самотождественность. Всякая чувственная вещь непрерывно изменяется, не бывает равна самой себе.

Со времени Парменида в философию прочно входит сознание, что мышление — это способность постигать единство2, в то время как чувственному восприятию открывается множественность, многообразие в вещах и явлениях. Чувственное восприятие дает нам множество разрозненных признаков. Например, спросонья мы видим в полутьме что-то черное, большое, с размытыми очертаниями; хватаем рукой — оно мягкое и теплое, и только мгновенный акт понимания — связывания всех этих признаков воедино, как принадлежащих чему-то одному — ставит все на свои места: ба, да ведь это мой халат! Органы чувств, таким образом, дают отдельные, друг с другом не связанные ощущения: черноты, мягкости и так далее; у каждого предмета таких признаков может быть бесконечно много. Только мышление приписывает их одному предмету, выделяя в то же время этот предмет как нечто единое и самостоятельное из импрессионистического хаоса признаков. В путанице линий загадочной картинки вы видите хаотическое множество, а значит, не видите ничего, пока вдруг не поймете, что здесь, допустим, изображена птица, сидящая среди ветвей; и тут бессмысленный хаос выстраивается в осмысленный рисунок. Теперь вы видите не только глазами, как раньше, но и умом: вам открылся смысл, связывающий эти линии.

Вот этот смысл, вообще говоря, и есть то, что Парменид назвал бытием, умопостигаемым и единым, а путаница линий (все многообразие чувственных признаков) для него есть чистая видимость, небытие.

Парменид дает еще одно определение бытия, говоря, что бытие — это шар. Такое определение обычно озадачивает читателей: ведь каким бы большим ни был шар-бытие, но если он — конечных размеров, то, стало быть, его окружает нечто иное, а именно небытие. А между тем Парменид заявляет, что небытия нет. Как это понять?

Дело в том, что сферическая форма оценивалась греческими философами и учеными как самая совершенная, она воспринималась ими как символ законченности, самодостаточности и уравновешенной, самодовлеющей полноты. Именно так мыслит себе бытие Парменид: как ни в чем не нуждающуюся, ни к чему не стремящуюся полноту. Ктому же шар имеет границу, он определенен, а не беспределен, а поскольку бытие — это нечто единое, одно, оно необходимо должно иметь границу, предел. Что же касается нашего вопроса о том, что находится за пределами шара, то этот вопрос вызван тем, что мы представляем себе шар как некое пространственное образование, в то время как его можно только мыслить.

Осознание природы мышления производит сильное впечатление на греческих философов. Не случайно у Парменида, его ученика Зенона, а позднее — Платона и в его школе понятие Единого оказывается в центре внимания, а обсуждение соотношения единого и многого, единого и бытия ведет к развитию античной диалектики.

4. Проблема бесконечности и развитие античной диалектики. Апории Зенона

С целью доказать, что бытие едино и неподвижно, а множественность и движение не могут быть мыслимы без противоречия, а потому и не суть бытие, Зенон выдвинул ряд парадоксальных положений, которые получили название апорий3. Первая из апорий — «Дихотомия» (что в переводе с греческого означает «деление пополам») доказывает невозможность мыслить движение. Зенон рассуждает так: чтобы пройти какое бы то ни было, пусть самое малое расстояние, надо сначала пройти его половину и так далее без конца, поскольку любой отрезок линии можно делить до бесконечности. И в самом деле, если непрерывная величина (в данном случае — отрезок линии) мыслится как актуально данное бесконечное множество точек, то «пройти», «просчитать» все эти точки ни в какой конечный отрезок времени невозможно.

На том же допущении актуальной бесконечности элементов непрерывной величины основана и другая апория Зенона — «Ахиллес и черепаха». Зенон доказывает, что быстроногий Ахиллес никогда не сможет догнать черепаху, потому что, когда он преодолеет разделяющее их расстояние, черепаха проползет еще немного, и так всякий раз до бесконечности.

В третьей апории — «Стрела» — Зенон доказывает, что летящая стрела на самом деле покоится, и, значит, движения опять-таки на самом деле нет. Он разлагает непрерывность времени на сумму дискретных (неделимых) моментов, отдельных «теперь», а непрерывность пространства — на сумму отдельных неделимых отрезков. В каждый момент времени стрела, согласно Зе-нону, занимает определенное место, равное ее величине. Но это не означает, что она в каждый момент неподвижно покоится, ибо движение, будучи непрерывным, предполагает, что предмет занимает место большее, чем он сам. Значит, движение можно мыслить только как сумму состояний покоя, и, стало быть, никакого движения нет, что и требовалось доказать. Таков результат, вытекающий из допущения, что протяженность состоит из суммы неделимых мест, а время — из суммы неделимых мигов. Движение ведь предполагает бесконечную делимость как пространства, так и времени.

Таким образом, как из допущения бесконечной делимости (которая, видимо, по Зенону, предполагает актуально бесконечное множество «точек» в любом отрезке), так и из допущения неделимости отдельных моментов времени, Зенон делает один и тот же вывод: ни множество, ни движение не могут быть мыслимы без противоречия, а поскольку для элеатов бытие и мышление — одно, то движение и множественность не существует поистине, а только во мнении.

Парадоксы Зенона нередко рассматриваются как софизмы, сбивающие людей с толку и ведущие к скептицизму. Характерно одно из опровержений Зенона киником Антисфеном. Выслушав аргументы Зенона, Антисфен встал и начал ходить, полагая, что доказательство действием сильнее всякого словесного возражения.

Очень живо представил эту ситуацию А.С.Пушкин:

Движенья нет, — сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить; Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей Другой пример на память мне приводит: Ведь каждый день пред нами солнце ходит, Однако ж прав упрямый Галилей.

Как видим, наш великий поэт прекрасно понял связь между аргументами Зенона и принципами научного мышления вообще: хотя Солнце кажется нам движущимся, а Земля — неподвижной, однако на самом деле все обстоит наоборот.

Апории Зенона, таким образом, не просто игра ума; впервые в истории человеческого мышления в них обсуждаются проблемы непрерывности и бесконечности, и не случайно зеноно-вы парадоксы пытались разрешить лучшие умы как в прошлом, так и в наше время. Над ними ломали голову не только философы, но и физики, и особенно математики — Галилей, Лейбниц, Ньютон, Коши, Вейерштрас, Георг Кантор. Зенон впервые сформулировал вопрос о природе континуума, который является одним из «вечных вопросов» для человеческого ума.

Апории Зенона сыграли важную роль в развитии античной диалектики, как и античной науки, особенно логики и математики. Диалектика единого и многого, конечного и бесконечного составляет одну из наиболее важных заслуг Платона, в чьих диалогах мы находим классические образцы древнегреческой диалектики. Интересно, что понятие актуально бесконечного, введенное Зеноном для того, чтобы с его помощью доказать от противного основные положения онтологии Парменида, было исключено из употребления как в греческой философии (его не признавали ни Платон, ни Аристотель), так и в греческой математике. И та, и другая оперировала понятием потенциальной бесконечности, то есть бесконечной делимости величин, но не признавала их составленности из бесконечно большого числа актуально данных элементов.

5. Единое, или монада, у пифагорейцев

Понятие единого играло важную роль не только у элеатов, но и у пифагорейцев. Последние объясняли сущность всех вещей с помощью чисел и их отношений, тем самым способствуя становлению и развитию древнегреческой математики. Началом числа у пифагорейцев выступало единое, или единица («монада» от греческого). Единое, согласно пифагорейскому учению, по своему статусу выше множественности; оно служит началом определенности, дает всему предел, как бы стягивает, собирает множественное. Атам, где налицо определенность, только и возможно познание: неопределенное — непознаваемо. Об онтологическом значении и ценностной окрашенности понятия единого у пифагорейцев дает представление следующая таблица противоположностей:

единое — множество

предел — беспредельное

свет — тьма

покоящееся — движущееся хорошее — дурное и т.д.

Не менее важную роль играло понятие единого (неделимого) и в последующих учениях, хотя каждая из философских школ и помещала это понятие в особый контекст.

Итак, в понятии бытия, как его осмыслили элеаты, содержится три момента, важных для дальнейшего развития древнегреческой философии: 1) бытие есть, а небытия нет; 2) бытие едино, неделимо; 3) бытие познаваемо с помощью разума, а небытие непознаваемо: его нет для разума, а значит, оно не имеет и подлинного существования.

В понятии бытия Пармениду и его последователям удалось выразить особенности древнегреческого философского мышления и прежде всего его рационализм, и не случайно обсуждение проблемы бытия на протяжении многих веков идет по колее, проложенной элеатами, несмотря на пересмотр ряда их положений.

6. Атомистическая трактовка бытия: бытие как неделимое тело

Так, например, знаменитый греческий философ Демокрит (род. ок. 470 г. до н.э.) принимает тезис о том, что бытие есть нечто простое и единое, понимая под ним неделимое — атом («атом» — по-гречески означает «нерассекаемое», «неразрезае-мое»). Он дает материалистическую трактовку этому понятию, мысля атом как наименьшую, далее не делимую физическую частицу. При этом, однако, таких атомов Демокрит допускает бесчисленное множество, тем самым отвергая утверждение, что бытие — одно. Атомы, по Демокриту, разделены пустотой; пустота — это небытие и, как таковая, непознаваема: отвергая утверждение Парменида о том, что бытие не множественно, Демокрит, однако, согласен с элеатами, что только бытие познаваемо. Характерно также, что и Демокрит различает мир атомов — как истинный и потому познаваемый лишь разумом — и мир чувственных вещей, представляющих собой лишь внешнюю видимость, сущность которой составляют атомы, их свойства и движения. Атомы нельзя видеть, их можно только мыслить. Здесь, как видим, тоже сохраняется противопоставление «знания» и «мнения». Атомы Демокрита различаются по форме и величине; двигаясь в пустоте, они соединяются («сцепляются») между собой в силу различия по форме. У Демокрита есть атомы круглые, пирамидальные, кривые, заостренные, даже «с крючками». Так из них образуются тела, доступные нашему восприятию.

Демокрит предложил продуманный вариант механистического объяснения мира: целое у него представляет собой сумму частей, а беспорядочное движение атомов, их случайные столкновения оказываются причиной всего сущего. В атомизме отвергается положение элеатов о неподвижности бытия, поскольку это положение не дает возможности объяснить движение и изменение, происходящее в чувственном мире. Стремясь найти причину движения, Демокрит «раздробляет» единое бытие Парменида на множество отдельных «бытий» — атомов, которые трактует материалистически.

Похожие работы