Публикации

T.5. Шидер Т. Система государств как преобладающая сила в мире: 1848-1918 гг.

Пятый том «Истории Европы», написанный крупным западногерманским исследователем, профессором Теодором Шидером, посвящен преимущественно международным аспектам развития Европейского континента в период между революцией 1848 г. и концом первой мировой войны.

Характеризуя революцию 1848 г., Шидер обращает внимание на то, что страны, затронутые ее основными событиями, не были одинаковы или даже похожи ни по уровню своего политического сознания, ни по социальному устройству. На основании этого Шидер делает заключение, что революции порождаются не одинаковыми причинами и в ходе развития имеют различные формы. Общим является лишь состояние всеобщего возбуждения, мотивы которого носят социальный, политический, национальный и даже космополитический характер. Относительная неразвитость партийно-политической системы на континенте вела к тому, что в это время парламентская

оппозиция представляла собой еще некое единство, поскольку она не придавала серьезного значения расхождениям в методах политической деятельности, а парламент в целом воспринимался как институционализированная оппозиция.

Среди факторов, способствующих революциям середины XIX в., Шидер называет деятельность европейской интеллигенции и международной эмиграции, которые часто переплетались между собой. Однако главными факторами, стимулирующими развитие революционных битв, Шидер считает борьбу на всем континенте вокруг более либерального конституционного устройства, за права человека и народный суверенитет. В равной степени, по его мнению, в этом ряду оказывается пронизывавшая всю Европу борьба за решение национальных и общенациональных проблем. Именно это последнее внесло столь важный новый элемент в революционные события, что нередко, прежде всего, в нем видели единственную причину кризиса и одновременно единственную цель восстания народов Европы. «Причины подъема национальной проблемы на высший уровень в политическом сознании XIX в. не совсем очевидны, но будет правильно видеть их, прежде всего в несоответствии между ожиданиями пробудившихся в результате Французской революция народов и реальностями европейской политики времени договоров 1815 г.» (с.20).

Эти соглашения положили в основу донациональный династическо-монархический государственный принцип: будучи приняты в интересах многонациональных империй, они были направлены против уступок национальному принципу, который повсеместно имел демократическое содержание, даже там, где в его отстаивании принимала участие старая аристократия (Польша, Венгрия). Февральская революция 1848 г. во Франции сорвала покров донационального мира с наций и национальностей; неожиданно они резко выступили на авансцену истории со всеми своими различиями, историческим опытом и особыми путями развития.

Хотя европейские революции 1848 г., по мнению Шидера, имели прежде всего конституционно-политические национальные корни, в их подготовке играли роль и движения за устранение социальной несправедливости и даже в целях преобразования общественного строя. К сожалению, пишет автор, то, что в свое время наиболее четко было осознано К.Марксом, впоследствии часто подвергалось искажению или упускалось из виду: «Революция 1848 года была делом, собственным делом буржуазии; пролетариат не играл в ней никакой роли или играл только второстепенную. Даже там, где он непосредственно принимал в ней участие, как в Париже, речь шла в значительно меньшей степени о полностью осознанной классовой борьбе, а скорее о продолжении революционного наследия предместий, в традициях якобинцев и сторонников Г.Бабефа» (с.46).

«Революция 1848 г. не имела ощутимого успеха, она не смогла осуществить свои первоначальные цели ни в Германии, ни в Италии, ни во Франции, однако это не уменьшает ее выдающегося политического значения и не дает основания упускать из виду то обширное влияние, которое исходило от нее» (с.46).Неоспоримым является ее сильный импульс, частично охвативший даже городские и сельские низы, который нашел свое проявление не только в демонстрациях, баррикадных боях и гражданских войнах, но и в огромном росте газет, листовок и журналов, а также в организации различных партий и их многочисленных мероприятиях. Революция 1848 г. осталась крупнейшим политическим событием для целого поколения: несмотря на все связанные с ней разочарования, она наложила большой отпечаток на последующее развитие.

Политическое возбуждение охватило все слои и направления, породив всеобщую готовность выдвигать крупные национальные, интернациональные и социальные цели, ставя их в центр внимания различных форумов, заседавших наряду с предпарламентами и парламентами. Во многих городах Германии происходили первые, еще робкие попытки проявления солидарности между различными политическими и духовными направлениями и классами. Имели место и первые встречи идеологического, наднационального характера, как например, конгрессы мира в Брюсселе (1848), в Париже (1849) и во Франкфурте-на-Майне (1850). На Парижском мирном конгрессе В.Гюго впервые затронул вопрос о Соединенных Штатах Европы. В конце мая 1848 г. в Праге был созван первый Славянский конгресс, заложивший основы панславистского движения.

Характерные для революционных событий во всех без исключения странах политические волнения имели много причин: социальный гнет, экономическая депрессия или несоответствие между экономическим подъемом и политическим бессилием. Вызванное этими факторами «сквозное» движение перешло в 1848 г, очень быстро в такую стадию, в которой события опережали друг друга; их объяснение возможно в общеевропейских, а не только в национальных рамках. Несмотря на то, что положение во Франции, к примеру, было совершенно несопоставимо с положением в Венгрии, однако в плане несоответствия между политической конституцией или порядком и общественными структурами было много общего. Подобное несоответствие существовало там, где ни одна из фракций буржуазии не была допущена к кормилу власти, как, например, во Франции; или там, где партикуляристская раздробленность нации представляла собой серьезное препятствие для реализации политического и экономического влияния буржуазии, как, например, в Италии и Германии. В этих условиях требование представительства на общенациональном уровне являлось одновременно составной частью как национальной, так и либеральной программы. Повсеместно волнения 1848 г. были продолжением и развитием импульсов Французской революции 1789 г., но при этом акцент был в большей степени смещен в сферу требований политических свобод, конкретизировавшихся в идее конституционального порядка с гарантированными правами граждан, как выражением лозунга «равенства». В целом революция 1848 г. развивалась в русле революции 1789 г., будучи ее наследницей.

Однако революция 1848 г. не разрешила конституционные проблемы крупных ив то же время разделенных народов Европы, т.е. она не обеспечила им возможность существования в рамках единых государств. Правда, Италия уже более не представляла собой только географического понятия, но тем не менее рубеж от политического плюрализма к государственному единству был преодолен только на уровне сознания. Германия вновь возвратилась к форме Союза германских государств, но германский вопрос стал теперь более актуальным, чем раньше, и казалось, что нет уже такого национального движения, которое его не выдвигало на повестку дня. «За революцией сохраняется заслуга демонстрации возможности осуществления национальной итальянской и германской политики» (с.52). И если вопрос о руководящей роли тех или иных государств в этих движениях оставался открытым, так же как и выбор между федеративным и унитарным решением, то для проблемы политического действия в направлении объединения этих стран уже никакой альтернативы не существовало. Ход национальных войн за объединение в период I859-I87I гг. должен был продемонстрировать, как будет осуществляться развитие, основы которого были заложены в революции 1846-1849 гг. Существенное различие заключалось в том, что инициатива в процессе объединения перешла к представителям правящего класса.

Несмотря на все контрреформы в период реакций, процесс общественной эмансипации лишь замедлился после поражения революции, но никоим образом не приостановился. В частности, это относится и ко всему комплексу мероприятий, которые связаны с проблемой освобождения крестьян от различных форм феодальной зависимости. Революции, даже в том случае, если они оканчиваются неудачей, всегда влекут за собой различные перемены: полное восстановление старых порядков никогда не бывает возможным.

Рассматривая состояние политических систем в государствах послереволюционной Европы, Шидер приходит к выводу, что проявление реакции в них носило различные формы. Наиболее жесткий характер она носила в итальянских государствах, где (за исключением Пьемонта) было введено осадное положение, осуществлявшееся при поддержке австрийских и французских оккупационных войск. В Пруссии доминировала бюрократическая система, отличавшаяся как от буржуазного либерализма, так и от феодально-юнкерского консерватизма. Пруссия в период реакции представляла собой компромиссную форму между бюрократическим абсолютизмом и конституционным государством. Если конституционно-бюрократическая система в Пруссии, так же как и неоабсолютистская в Австрии не принесли с собой ничего нового в послереволюционную эпоху, то совсем иначе обстояло дело во Франции, где была создана бонапартистская форма правления.

Во Франции революция была завершена государственным переворотом и установлением диктатуры, основывающейся на харизматическом характере имени, а не личности. Новым в этом явлении, по мнению Шидера, являлось, прежде всего, плебисцитарное обеспечение господства. «Бонапартизм, который Маркс пренебрежительно охарактеризовал как подлинную религию современной буржуазии, стал воплощением системы, в которой черты диктатуры и абсолютизма переплетались с согласием масс, обеспечиваемым социальной политикой и поощрением промышленности» (с.56). Бонапартизм вышел за рамки, созданных Бисмарком в Германии, Шварценбергом в Австрии, Кавуром в Италии. В бонапартизме можно было увидеть, по мнению Шидера, предтечу фашизма. Революция 1848-1849 гг. оставила заметный отпечаток в мышлении тех буржуазных слоев, которые выступали не только в качестве «носителей политического движения», но и в значительной степени формировавших политические идеи своего времени. Наиболее заметный разрыв произошел в этом отношении в Германии. Причем, по мнению Шидера, его субъективное восприятие было значительно сильнее, чем это имело место в действительности. Опыт, вынесенный из революционных событий, поколебал веру в силу нормативных идей немецкого либерализма. Последнее ощутили преимущественно историки и правоведы, вернувшиеся к научным занятиям после бурной политико-публицистической деятельности 1848-1849 гг. В одном из писем М.Дункера к Й.Драйзену подчеркивалось, что историки должны «поставить реальный идеализм истории на место фантастического идеализма философии, который накануне 1848 г. наполнял и кружил головы молодежи» (с.58-59). Понятие «действительности, реализма» оказалось в послереволюционной обстановке в центре внимания литературы, философии, политики и экономики. На повестку дня было поставлено воплощение «немецкого духа» в реальной действительности, что в той конкретной обстановке означало не что иное, как создание реального, национального государства. Отныне во главу угла должна была выдвигаться «реальная политика» (Realpoiitik), предусматривавшая приоритет действия по отношению к теории, учет реальной действительности во всех ее противоречиях в качестве предпосылки любого действия.

Несмотря на различие исходных позиций в отдельных странах, созданных в результате революции 1848-1849 гг., тенденция осмысления нового положения как реальной действительности и приспособления всех изменений к этой действительности была единой. Переход к реализму и познанию через опыт является всеобщим феноменом, который не может быть понят только через конкретную ситуацию. В нем воплотились изменения, связанные с такими эпохальными процессами, как более тесное сближение интеллектуальных, слоев с политическими и техническими реалиями. «Середина столетия не может быть еще охарарактеризована как собственно эра наручной революции — по определению Томаса Куна «некумулятивный эпизод развития», в котором «более старая парадигма полностью или частично заменяется новой, несовместимой с прежней», — но должна оцениваться как период кризиса, выступающего в качестве предпосылки возникновения новых теорий (с, 61).

В первой половине XIX в., когда внутренняя напряженность и народные движения были оттеснены с авансцены истории, возникла идея примата внешней политики. Л.Ранке свел ее к формуле о прямой взаимосвязи между степенью независимости того или иного государства и его позициями на международной арене, причем расширению последних должны были подчиняться все усилия во внутренней политике. По мнению Ранке, в этом заключался высший принцип примата внешней политики. Революционные события середины XIX в. внесли новые аспекты в эту «охранительную формулу» по обеспечению внутреннего порядка режима реставрации, продемонстрировав, что внутриполитические отношения обладают собственной динамикой, которая в состоянии довести дело до политического и социального переворота. В отношении этой динамики внешние позиции государства могли оказаться неэффективными. Все это делало очевидным многостороннее в XIX переплетение и взаимообусловленность внутренней и внешней политики, не позволяющую всерьез вести речь о примате внутренних или внешних отношений в деятельности государств. Внешняя опасность могла поставить под угрозу внутреннюю политическую и социальную стабильность или, напротив, содействовать их упрочению. Внешнеполитические осложнения могли использоваться в качестве средства в целях подавления революционного подъема или привести к падению того или иного режима. Революция 1848-1849 гг. предоставила немало примеров всему этому. «Решающим все-таки является то, что революционные движения не трансформировались в европейскую войну, преимущественно потому, что в них повсеместно доминировали национальные и национально-государственные интересы, а не универсальная идея» (с.81).

Наличие непреодолимого противоречия между универсальными принципами и национальной идеей выявилось только эмпирическим путем в ходе национальных битв XIX в. В то же время первоначально сторонники национальной идеи исходили из противоположного мнения, считая, что только с завершением создания международного порядка, состоящего из отдельных, но объединенных наций, могут возникнуть универсальные гарантии мира и свободы для всех его членов. В формировании этой концепции принимали участие прежде всего итальянцы, т.к. именно они особенно остро воспринимали неестественный, неорганический характер политической системы в многочисленных государствах своей расколотой страны. При этом речь шла не о профессорских взглядах отдельных мыслителей, а скорее о признаках изменения в общественном мнении в целом. Они свидетельствуют о том, что национально-государственный принцип рассматривался в качестве единственной легитимационной основы государства, который должен был вытеснить государственную власть старого типа, лишенную всех национальных и демократических влияний. В этом, по мнению Шидера, заключалось универсальное, новое притязание этого принципа. «В политической действительности, правда, это выглядело иначе: из национальной идеи как фундамента европейской гармонии вырос национальный партикуляризм и эгоизм; сохранилась Европа держав и государств» (с.82).

Победа национального принципа в Италии и Германии не привела ни в одном из этих случаев к краху европейской системы государств; последняя была лишь модифицирована, но не разрушена. Вместе с тем налицо были значительные изменения по форме и стилю. Германская империя, сохранившая Пруссию в качестве центра своей власти, отныне выступала от вмени германской нации или Германии. И хотя социальные различия между отдельными частями этой страны были столь же незначительны, как географические и другие присущие Германским государствам особенности, однако национальное сознание «народа империи», оказавшее также влияние и на классовые различия, выросло даже по отношению к немцам, находящимся за пределами рейха.

Носителем внутригосударственного национализма в России, Венгрии и в восточных провинциях Пруссии была бюрократия, хотя он сам по себе являлся и общественным движением, формой общественной ассимиляции, при помощи которой дворянство, буржуазия и частично даже крестьянство должны были трансформироваться из народа-государства (Staats-volk) в «нацию». Национализм использовал все находящиеся в распоряжении государственной власти средства — школу, армию, возможности социального конформизма. Результат этих усилий был неоднозначный. Среди крупных империй только царизм и габсбургская монархия смогли контролировать положение вплоть до своего конца, тогда как в более слабой Турции углублялся процесс отпадения национальных частей, начало которому положила греческая революция. Развитие государств, подобных □оманской империи, находилось в зависимости от политики великих держав, особенно в тех случаях, когда рациональные движения, достигшие определенного подъема, делали необходимыми эффективные решения на международном уровне.

После IS70 г., пишет Шидер, Европа перешла от принципа политического суверенитета к национальному принципу как основе государства, хотя это и не распространялось на все регионы континента. Царская Россия не укладывалась в эту схему, как ни старались националистически настроенные представители ее интеллигенции и бюрократических кругов подогнать государство к этому образцу. Австро-Венгерская монархия оставалась структурой, несовместимой с национально-государственными нормами, и именно так ее воспринимала Западная Европа. Швейцария как государство с многоязычным населением колебалась в своем самосознании между представлением о предвосхищении европейской наднациональности и парадоксом наднациональной нации. Крупные западноевропейские государства, создавшие огромные империи, как англия, давно переросли узкое понятие континентального национального государства или, как Франция, стояли на пороге этого процесса. Германия также находилась на пути от национального государства к «мировой империи», но продвигалась по нему без сопутствовавшего другим державам успеха. «В Европе уходящего столетия национальный вопрос оказывал воздействие на большую политику только еще в случае с итальянским ирредентизмом на Балканах, в Ирландии и подспудно — в Центральной и Восточной Европе, но был вытеснен проблемами, связанными с развитием империализма и крупными социальными конфликтами» (с.132). Национальный вопрос вновь занял ведущее место, когда в конце первой мировой войны рухнули многонациональные империи, и право на национальное самоопределение было выдвинуто совсем по-иному, как демократический принцип. В этой ситуации была сокрушена характерная для XIX в. взаимосвязь национально окрашенной политики с государственной политикой силы. Новые национальные государства после 1919 г. не подходили к старой системе, а обрели свои функции в рамках новой.

Период между 1859 и 1878 гг. имел принципиально важное значение для внутриполитического развития европейских государств. Упрочение государственного аппарата, либерализация форм правления, демократизация избирательного права -все эти вопросы, за исключением царской России, активно дискутировались, переходили в плоскость практической реализации и даже частично были решены. Изменения в общественной жизни, происходившие рука об руку с наращивавшей темпы индустриализацией, вынуждали к изменению системы правления, на соучастие в которой теперь претендовали новые социальные слои. К этому времени во всех крупных и в большинстве малых государств континента функционировали парламенты с весьма различной компетенцией. Положение этих законодательных органов было не только осмыслено, но и развито до уровня теории парламентского правления.

Тем не менее, Европа в XIX в. все еще сохраняла преимущественно монархические структуры. Дворы монархов представляли собой крупные общественные центры, где предоставлялись почетные должности, имеющие политическое влияние. И хотя при этом по-прежнему преобладало дворянство, буржуазные парламентарии также стремились обрести определенные позиции, чтобы повысить свой престиж. Как в конституционных, так и управляемых при помощи парламента государствах монархи все еще выполняли важные функции, а в некоторых, например в Швеции, сохранили пост главы правительства. Особенно весомой была роль монархов в сфере межгосударственных отношений. Двусторонние визиты и встречи с большим числом коронованных особ, как и прежде, являлись важным средством ведения политики.

С конституционно-политической точки зрения, проблема демократизации сводилась к вопросу об избирательном праве. И здесь впереди находилась Франция, в которой в период Великой революции, а затем после I848 г. существовало всеобщее и равное избирательное право (для мужчин). Но же самая Франция наглядно продемонстрировала в годы Второй империи возможность того, как всеобщее избирательное право становится оружием авторитарного и диктаторского режима. Буржуазный либерализм, пытавшийся расширить свое влияние в годы июльской монархии во Франции при помощи ограниченного высоким цензом избирательного права и в Пруссии в 50-х годах, опираясь на всеобщее, но неравное избирательное право, энергично противодействовал введению плебисцитарных избирательных форм. При этом выдвигался следующий аргумент: расширение круга избирателей угрожает «перманентной революцией» и «диктатурой демократии». Вместе с тем. именно в 50-70-е годы все внутригосударственные кризисы, за исключением Парижской коммуны, разрешались путем компромисса. Основные стремления буржуазии при этом сводились к получению доли власти, к соучастию в управлении государством, а не к ниспровержению его.

Возникновение новых государств или расширение территорий старых, как правило, приводило к значительным структурным изменениям и, как их следствие, к изменению конституционно-политической системы. Повсеместно шла борьба за конституции, в которых находило свое выражение соотношение сил в той или иной стране и которые в правовом отношении санкционировали политический континуитет.

Потрясения в центре Европы оказывали влияние на другие страны, вынуждая их пересматривать и кодифицировать свои конституции: события 1867 г. оказали воздействие на Австро-Венгрию, 1874 г. — на Швейцарию, 1878 г. — на Турцию и на Испанию. «И хотя эти пересмотры конституции были связаны в каждом отдельном случае с различной внутренней расстановкой сил, но в целом все они отражали, по мнению Шидера, всеобщую потребность в новой ориентации.

Два десятилетия, непосредственно предшествовавшие началу первой мировой войны, характеризовались внутренней напряженностью кризисами и конфликтами между высшими государственными органами и различными общественными слоями, государством и церковью, парламентами и правительствами, армией и гражданской администрацией. Шидер считает, что вполне уместно говорить о «перманентном государственном кризисе», охватившем все стороны жизни большинства европейских государств. По его мнению, речь шла об европейском феномене, происхождение которого не так легко поддается оценке. Б.Кроче, имея в виду преимущественно Италии, указывал на «борьбу между консерватизмом и революцией», что, считает Шидер, во многих отношениях проливает свет на сущность явления, но явно недостаточно, чтобы охватить всю многогранность кризиса в государствах Европы на рубеже XIX-XX вв. В основе кризиса, отмечает Шидер, лежала всерасширяющаяся деятельность современного государства, в ходе которой оно постоянно суживало сферу активности негосударственных институтов, в особенности церкви. При этом государство могло объединять свои усилия с секуляристскими и антиклерикальными тенденциями, с либеральным протестантизмом или просто руководствоваться трезвым политическим прагматизмом. Если же государство, таким образом, воздействовало на общество, то общественные движения, в свою очередь, оказывали немалое влияние на государство, Политические институты, высшие органы государственной власти, представлявшие собой опорные пункты традиционных элитарных группировок, оказались серьезно поколебленными в ходе утверждения принципа народного суверенитета и процесса демократизации. В равной степени демократизация общественной жизни породила притязания национальных меньшинств на самоопределение, что ставило под угрозу в Ирландии, Австро-Венгрии и России совокупные внутригосударственные связи. «Но наиболее серьезный кризис возник в результате наступления на буржуазное государство различного рода социалистических партий и движений» (с.179). Причем, если одни подготавливали реформирование этого государства, то другие — его ниспровержение. Социалистическое рабочее движение осознавало себя как международное движение и уже поэтому перешагнуло все национальные границы; тем не менее в своих характерных чертах, тактических действиях, частично даже в идеологии это движение обрело национальный характер. Соединение национальной и европейской линий развития исторического процесса, созданного в условиях «старого порядка» европейской аристократией и разрушенного в эпоху буржуазного национализма, должно было пережить теперь свое обновление под знаком пролетарского интернационализма. По мнению Шидера, в период между 1890 и 1912 гг. решался вопрос об осуществимости этой программы и масштабах ее реализации.

Похожие работы