Публикации

T.1. Преобладание Запада. 1900-1945 гг.

Профессор Бирмингемского университета Джон Гренвил (род. в 1928) — автор большого числа работ, преимущественно по истории международных отношений. Реферируемая книга представляет собой первый том предпринятой им «Всемирной историй XX в.». Второй том охватывает период от конца второй мировой войны до 1980 г. и носит название «Трансформация и конфронтация».

Первый том, построенный по хронологическому принципу состоит из введения и пяти частей: I. Социальные перемены и национальное соперничество на Западе, 1900-1914. 2. Реакция Китая и Японии на преобладание Запада. 3. Великая война, революция и попытки обрести стабильность. 4. Продолжающийся всемирный кризис, 1929-1939, 5. Вторая мировая война.

Проблемы, связанные со всемирной историей, приобрели большую популярность в последние десятилетия, и это легко объяснимо, отмечает автор во введении. Взаимозависимость событий и процессов в самых удаленных друг от друга частях земного шара во второй половине XX века совершенно очевидно. Как указывает Гренвил, вопрос об объекте изучения всемирной истории является спорным и допускает два принципиально различных подхода — глобальный и страноведческий. В пером случае внимание историков сосредоточено на объективных подспудных процессах, влияющих на человечество в целом, таких как рост народонаселения, распространение грамотности. Так, можно, например, раскрыть, как XX столетие сделалось «веком масс». Такие явления, как социалистический и коммунистический «вызов», тоталитарная организация государства, фашизм и нацизм, не только выходили за государственные границы, но и за рамки континентов. Таким образом, исследования, в которых идеи и политические движения, природа социальных и экономических изменений рассматриваются глобальной или, например, в общеевропейской перспективе, представляются автору вполне правомерными. На этом пути, подчеркивает автор, создано уже немало блестящих работ 1.9-10).

Однако каким бы ценным вкладом в изучение всемирной истории ни были исследования подобного типа, на этом пути нельзя, по убеждению Гренвила, воссоздать ход всемирной истории. Если игнорировать тот факт, что «наш мир в XX в. был миром наций, мы сбросим со счетов одну из главных движущих сип исторического развития в нашем веке» (с.9). Без учета этого обстоятельства невозможно понять узловые противоречия и конфликты XX в. Автор всячески предостерегает недооценки национального фактора и ошибочного отношения к национальным границам как к пережитку. Хотя всемирная торговля усиливает взаимозависимость различных стран, это отнюдь не взаимоотношения равных партнеров. Поэтому неправильно было бы, считает он, делать «взаимозависимость», iterdependence) главным объектом изучения всемирной истории.

Автор также предостерегает от переоценки уникальности явности XX в. в истории человечества. Динамизм считается и действительно является одной из самых типичных черт XX в. Достаточно назвать фантастические полеты космонавтов на луну и не менее удивительные перемещения значительных масс людей с одного континента на другой в течение нескольких часов, общение политического лидера с многомиллионной аудиторией благодаря радио, а затем телевидению воздействующее на политическую жизнь; бурное совершенствование военной техники. Но резкие трансформации и катаклизмы были характерны и для всех предшествовавших эпох всемирной истории (с.10).

Обосновывая структуру своей работы, Гренвил пишет, что он стремился отобразить тот реальный мир, который существовал в первой половине XX в. ~ «мир наций, национальных империй, колониальных и полуколониальных так называемых „сфер влияния“ сильных стран на слабые» (с.14). Это не означает, что глобальные проблемы остаются в стороне, так как в конечном счете ход мировой истории определяется именно вкладом стран и их взаимодействием на мировой арене. Однако история отдельных стран рассматривается не в изоляции; каждая глава строится так, чтобы дать возможность для последующего сравнения. Кроме того, в ряде страноведческих глав раскрывается международное значение политики отдельных государств.

Автор начинает с анализа позиции европейских держав в мире в полтора десятилетия, непосредственно предшествовавшие первой мировой войне. Он пользуется общеевропейскими масштабами, но постоянно оговаривает, что «мир слишком велик и многообразен, чтобы им могла управлять одна страна или группа стран» (с.17). Начало XX в., напоминает автор, — зенит европейского могущества в мире: за ним следует период длительного спада, пока европейские империи полностью не исчезли во второй половине XX в. Перед первой мировой войной каждый третий житель земли находился под управлением либо европейцев, либо -как в Америке — выходцев из Европы. В последней четверти XIX в. заокеанские конфликты, как правило, решались европейскими державами путем компромисса, поскольку считалось, что конфликты между метрополиями — единственная помеха установлению колониального владычества (с.18). Примечательна не только общность целей европейских стран, но и общность мировоззрения. Последнее отличал ярко выраженный патерналистский настрой, подкреплявшийся двумя постулатами — уверенностью в превосходстве белого человека и гуманистической миссии европейских империй. Однако автор не отрицает, а напротив, подчеркивает важную роль материальных, экономических стимулов с начала эпохи колониализма. Так называемый динамизм индустриальной Европы XIX в. нес в себе самом зародыши разрушения европейского преобладания в мире, поскольку высокая производительность труда не была монополией Запада — первым доказательством этому стал пример Японии. Но еще ныне война Америки за независимость должна была бы поколебать миф о незыблемости колониальных империй, если бы он не был так прочен, пишет автор.

Европейские интересы носили глобальный характер, но тождественность целей лишь подогревала соперничество, исход которого, по мнению европейских политических лидеров, должен был определить, останется или станет то или иное государство мировой державой (с.23).

В культурном отношении Европа была едина и, казалось, эволюционировала в одном и тем же направлении, считает автор. На политической авансцене «континентом управляли монархи, связанные друг с другом узами родства и правившие подолгу, и французские президенты, которые менялись слишком быстро, чтобы их могли запомнить». Преуспевающий европеец мог повсюду чувствовать себя как дома, по крайней мете в Западной Европе. Среди однотипных социальных слоев разных стран обнаруживается чувство общности европейских интересов. Монархи, аристократы, промышленники, «средние классы» ощущали единство интересов и принадлежность к высшей цивилизации; рабочие были вовлечены в международное социалистическое движение, «стремившееся к созданию новой утопии» (с.24). Автор указывает также на общие для европейских правительств этой эпохи начинания в области социальной политики. Правительства начали сознавать необходимость как-то сглаживать растущие социальные противоречия. Введение пенсий и страхования, начатое в Германии, распространилось на другие европейские страны. Накануне первой мировой войны казалось, что триумф либеральной демократии на Западе обеспечен. Даже в России были созданы эмбриональные парламентские институты, а Италия распространила право голоса на всех взрослых мужчин.

Первая мировая война радикально отличалась от войн посленаполеоновского XIX в., отмечает Гренвил, причем не только масштабами военных действий и числом стран-участниц. Пять великих держав вступили в 1914 г. в войну не ради определенных территориальных притязаний. Первая мировая война была гигантской схваткой между государствами за господство в Европе и в мире. Считалось, что исход этой борьбы определит соотношение сил раз и навсегда; имперские и военные амбиции побежденной стороны будут разрушены, перед победителем откроются возможности беспрепятственной имперской экспансии и влияния. Эта иллюзия получила такое широкое распространение, что породила известный лозунг: «Война, чтобы прекратить войны» (с.173). Первая мировая война длилась 4 года и кончилась не поражением армий на поле боя, как это бывало в XIX в., но разрушением политического и экономического строя, сотрясением основ всей общественной структуры побежденных стран.

Два с половиной года европейское общество неожиданно хорошо выдерживало напряжение военного времени, отмечает Гринвил. И если бы война кончилась в 1917 г., за 18 месяцев до реального срока ее окончания, тогда, по мнению автора, «всемирная история наверняка пошла бы по другому руслу» (с.213). Однако в 1917 г. не только в России, но даже в самых сильных в военном отношении государствах население и правящие круги ощутили тяжесть военного бремени. В этом смысле I9I7 г. знаменовал собой столь же важный переломный момент в ходе всемирной истории, как и 1914 г.

Итоги первой мировой войны в еще большей степени чем ее ход опровергли иллюзии европейской общественности. Условия для прочного мира не были созданы в 1919 г. Французы, оставленные без договора о гарантиях, хорошо сознавали, как далеко оказалась Европа от «баланса сил», от которого до тех пор зависело поддержание мира. Теперь, пишет автор, многое зависело от отношения Алглии к проблемам континента, а также от того, каким путем пойдет германская история.. Никакого примирения конфликтующих интересов не удалось достичь и в Азии. «По-видимому, расчеты на то, что на парижских переговорах 1919 г. можно было достичь надежного мирного урегулирования, были сами по себе нереалистичными» (с.244).

Характеризуя политическое развитие европейских стран в межвоенный период, автор подчеркивает его противоречивость. Война, завершившаяся победой стран с буржуазно-демократическими режимами, казалось бы, продемонстрировала превосходство парламентских форм правления. Однако, как утверждает автор, повторяя стереотипы буржуазной историографии, в России после революции 1917 г., в Италии и балканских странах в 20-е годы возобладали «антидемократические тенденции» (с.258). Демократические режимы Запада вступили после первой мировой войны в полосу серьезных испытаний на прочность, пишет Гренвил. Если они не могли обеспечить себе активную поддержку населения, на страже стояли политические силы, стремившиеся к захвату власти. «Справа — фашистское и позже нацистское движение с широковещательными посулам, на левом фланге -коммунисты, изображавшие СССР и строящееся там новое общество как истинный образец и цель для всех прогрессивных народов» (там же). Самым критическим для судеб Европы был вопрос, превратится ли Германия в либеральное демократическое государство.

Автор разделяет традиционную на Западе точку зрения, согласно которой два межвоенных десятилетия принято рассматривать как «продолжающийся всемирный кризис» (continuing world crisis). Именно краткость промежутка между одним пережитым шоком и другим и составляет, по мнению Гренвила, отличительную особенность этого периода в сравнении с долгим периодом растущего благосостояния перед первой мировой войной и с тремя с половиной десятилетиями экономического роста после 1945 г. Экономический кризис 1929 г. оказал настолько глубокое воздействие на политическую жизнь и западное общество в целом, что оно сравнимо лишь с последствиями первой мировой войны. Но последствия экономического кризиса усугублялись «близостью перенесенной и незалеченной травмы великой войны» (с.297).

Вопрос о причинах экономической депрессии конца 20-х -начала 30-х годов до сих пор вызывает оживленные споры специалистов. Изучение экономического развития стран Запада показывает, что корни депрессии следует искать в особенностях экономической структуры европейских стран, исторически сложившейся еще до первой мировой войны. Промышленной депрессии предшествовала сельскохозяйственная, начавшаяся в 1921 г. и резко обострившаяся после 1926 г. Даже период промышленного подъема 20-х годов не был временем сплошного процветания, как часто предполагают (с.298). Попытки вернуться к «нормальному состоянию» довоенного времени не удались, констатирует автор. В действительности за самой потребностью возвратиться в прошлое скрывалось явное непонимание последствий войны для мировой экономики. Государственные деятели не сознавали, что международная экономическая обстановка коренным образом изменилась, и не чувствовали необходимости в радикальных международных финансовых мерах, которые помогли бы им овладеть положением. Напротив, каждое государство стремилось вернуться к предвоенной практике, некоторые правительства — к золотому стандарту, экономии расходов, к сбалансированным бюджетам.

Автор выделяет 4 дестабилизирующих фактора в Европе, пережившей первую мировую войну: I) экономические затруднения (переход от войны к миру, неполная занятость и др.); 2) страх перед социалистической революцией; 3) массовое участие в политической жизни; 4) усиление национализма.

Угроза слева, как правило, преувеличивалась в западных странах, указывает автор, поскольку она была скрытой и соответственно не могла быть измерена. Хотя Советский Союз непосредственно не угрожал миру в Европе, страх перед распространением коммунизма был в 20-е годы весьма ощутимым фактором.

Одной из ярких отличительных черт XX в. после первой мировой войны стало участие масс в политической жизни, впервые у правящей верхушки появилась возможность осуществлять непосредственный контакт с массами. Средства массовой информации создали совершенно новые условия управления. Те, кто стояли у государственного руля, могли теперь манипулировать массами, формируя соответствующие «имиджи» своей политики, ее целей, внешнего мира и, наконец, своих собственных першн. Политически и экономически привилегированное меньшинство вполне естественно почувствовало беспокойство и увидело в этом новом явлении угрозу своему положению. В странах с устойчивыми традициями представительного правления и демократических институтов правящим кругам удалось адаптироваться к новым условиям. Именно так произошло в 20-30-е годы в Великобритании и США, а также, с известными оговорками, во Франции (с.280). Автор не отрицает обострения социального противоречия в Англии на указанном этапе, но отмечает, что усилившаяся «борьба за социальную справедливость» происходила в конституционных рамках.

К мощным дестабилизирующим факторам в послевоенной Европе автор относит национализм, который, по его мнению, существенно отличался от той разновидности национализма, который преобладал до 1914 г. Национализм межвоенных десятилетий носил не просто экспансионистский характер, его питали чувства озлобления ввиду реальных и воображаемых несправедливостей и унижений, явившихся следствием военных поражений и мирного урегулирования (с.280-281).

Германская история этого периода служит, как пишет автор, наглядным примером того, что утверждение политической демократии и законности не является необратимым процессом. Без активной защиты они могут быть разрушены, причем не обязательно в результате насильственной революции, но и решительными деятелями, использующими противозаконную тактику.

Характеризуя европейский фашизм, автор отмечает, что по мере его распространения в 30-е годы на Австрию, Венгрию, Румынию, Францию, Португалию, Испанию он принимал в разных странах различные формы, поэтому историки даже оспаривают целесообразность применения единого определения. В настоящее время, по утверждению автора, понятие фашизма утрачивает историческое содержание, когда его относят ко всему или почти ко всему, что не устраивает марксистов (с.201). Перед второй мировой войной, по определению автора, «фашизм был движением, предназначавшимся для того, чтобы обеспечить своему лидеру поддержку масс без помощи демократически избранного парламента. Так совершалась подмена демократии, дававшая массам иллюзию власти без всякой реальной основы» {с.281). Хотя восхождение фашистов к вершинам власти совершалось насильственными методами, в итоге оказывалось, что они поддерживали существовавшую иерархическую социально-экономическую структуру общества, и таким образом импонировали правым силам. В конечном счете, фашизм не в меньшей мере черпал свои силы из того, против чего он на поверхности выступал, как и из того, за что фашисты боролись" (с.282).

Беспрецедентный по длительности и глубине экономический кризис стал серьезным испытанием для европейских правительств, новизна ряда проблем вызвала замешательство правящих кругов. Депрессия явилась проверкой для различных форм правления. В глазах широких масс эффективность борьбы с кризисом стала уникальным пробным камнем для оценки социализма, различных фашистских и нацистских «моделей», демократических правительств и колониальных властей. При этом авторитарные режимы оказались в заведомо более выгодных условиях, так как, используя массированную пропаганду, смогли успешно манипулировать общественным мнением (с.300). На протяжении всей книги Гренвил уделяет много внимания анализу международных отношений. В центре внимания автора находятся позиция буржуазно-демократических режимов перед лицом растущей фашистской угрозы миру, их подходы к проблеме европейской безопасности.

Гражданская война в Испании была воспринята многими как решающая схватка с фашизмом, рубеж, который должен определить, победа или поражение ждут фашизм. Но это была распространенная иллюзия европейской общественности, указывает Гренвил. Правительства — как западноевропейских стран, так и СССР -лучше понимали, что события в Испании имели второстепенное значение для судеб Европы. Главным был вопрос о том, как гитлеровская Германия и Италия Муссолини будут действовать в Европе и Африке: удовлетворятся достигнутой договорным путем ревизией Версальского договора, или Европе предстоит новая схватка за господство как в I9I4-I9I8 гг. Во Франции, Beликобритании и, как утверждает автор, даже в СССР наметился разрыв между массовым энтузиазмом, особенно среди левой интеллигенции, и позицией правительств, которые оказались неспособными к активным действиям против германской угрозы (с.413).

Характеризуя политику великих держав в предвоенные годы, автор отмечает, что споры об ответственности за развязывание второй мировой войны часто затемняют суть проблемы, поскольку слово «ответственность» слишком многозначно. Так, утверждение, что не одна только гитлеровская Германия несет ответственность за развязывание войны в Европе, является одновременно и справедливым и. уводящим по ложному следу (с.425). Если ответственность отождествляется с виной, даже взвешивать на одних весах ответственность Гитлера и Чемберлена, с точки зрения автора, совершенно недопустимо. Чемберлен, принадлежавший " поколению «великой войны», ненавидел войну. Но, разумеется, контраст между этими двумя деятелями не объясняет контрастное отношение двух государств к перспективе европейской войны. Одной из причин неуверенности британского правительства и дипломатии было явно запоздалое перевооружение Великобритании (с.427). Огромная разница между позицией Англии и Германии заключалась, как пишет Гренвил, в том, что Великобритания была не только европейской, но и мировой державой с имперскими интересами на каждом континенте. С одной стороны, английские вооруженные силы не были достаточно мощными, чтобы противостоять всем потенциальным врагам. С другой стороны, английские стратеги считали необходимой защиту всех британских владений. Отсюда — роль дипломатии. На практике вопрос состоял не в том, «проводить или не проводить политику умиротворения; он ставился в другой плоскости — какому государству противостоять и с каким государством добиваться примирения» (с.430).

Вплоть до февраля 1939 г. британский кабинет последовательно придерживался в своей военной политике принципа, который в свете последующего развития событий кажется поразительным: Великобритании не следует создавать крупные сухопутные армии для сражений с Германией на континенте; для этого страна не имеет средств, и это восстановит против правительства население, не забывшее опыта первой мировой войны. Даже в критический период с марта по сентябрь 1939 г. английское и французское правительства все еще стремились к дипломатическому урегулированию с Германией и были готовы к новым, далеко идущий уступкам, если бы Гитлер предъявлял «разумные» требования. Но державы не могли допустить, чтобы он силой захватил то, чего пожелает, развязав войну против Польши. Английское и французское правительства не были уверены, что война действительно начинается даже спустя два дня после ее начала (с.449). Только Гитлер знал, что дипломатические усилия западных стран были тщетными, отмечает автор.

Существует точка зрения, что английские и французские гарантии Польше в марте 1939 г. привели к тому, что Англия и Франция были напрасно вовлечены в войну из-за Польши. За вторжением в Польшу последовало бы вторжение в СССР. Не было это в интересах Великобритании и Франции? По мнению автора, «разговоры о выгоде здесь крайне сомнительны» (с.449). Следующим шагом, вполне вероятно, было бы вторжение во Францию. Стратегические цели Гитлера известны не полнностью, ясны лишь его стратегические предпочтения, констатирует историк, в сентябре 1939 г. Великобритания и Франция, наконец, убедились, что должны вести войну для защиты своих собственных стран, не дожидаясь, пока Германия будет поглощать европейские страны одну за другой.

Характеризуя — советскую внешнюю политику и касаясь советско-германского договора о ненападении от 1939 г., автор в полном противоречии с действительными фактами, утверждает, что в это время СССР «в известном смысле превратился в ярого приверженца политики умиротворения» (с.448) ввиду обострения у него «чувства изоляции на международной арене», которое, якобы, было присуще Советской стране в 20-30-е годы. Признавая, что английское, и французское правительства не проявили достаточной заинтересованности в успехе переговоров с СССР, автор считает, что «если переговоры Великобритании с Россией и британские гарантии Польше, а затем и союз с последней что-то доказывают, то именно то, что британское правительство не имело намерений втравить Германию в конфликт с СССР, с тем, чтобы самому остаться в стороне» (там же.)

Одним из наиболее критических и драматических периодов второй мировой войны была последняя майская неделя 1940 г., пишет Гренвил. Особый интерес представляет обсуждение британским кабинетом вопроса о возможности мирных переговоров с Германией. Впереди был «звездный час» Черчилля, когда Великобритания одна противостояла германскому «блицу»; правительство и народ были готовы отразить вторжение. Но «звездный час» Черчилля мог и не наступить (с.473). Победа Черчилля над Галифаксом в правительстве и парламенте отнюдь не была предрешенным делом в мае 1940 г., напоминает автор, Черчилль твердо стоял на том, что о переговорах с Германией больше не может идти речи, и этим объясняются некоторые жесткие акции Великобритании против в тот момент еще союзной Франции.

Великобритания, по утверждению автора, была единственной западноевропейской демократической державой, сохранившейся в 1940 г. В одиночестве Англия не в состоянии была нанести Германии серьезный ущерб. Без войны на Востоке, констатирует автор, трудно представить, чтобы Великобритания смогла провести даже разрушительные воздушные налеты на Германию. В конце концов Гитлер усилил бы свой воздушный флот, и английская авиация была бы побеждена. Имела ли в таком случае важное значение сохранение Великобританией статуса воюющей страны? «Отказ Великобритании считаться с очевидной логикой военной ситуации спас послевоенную Европу, — утверждает автор. — В противном случае, Европа либо изнывала бы под германским игом, либо попала бы под власть Красной Армии, так как вполне вероятно, что Советский Союз все же выиграл бы войну» (с.528). Но этого не произошло, потому что «Великобритания стала связующим звеном, а позднее базой для англо-американского наступления в Западной Европе, которое создало условия для восстановления без тоталитарного контроля слева или справа» (с.529). Если бы Англия вышла из войны в I940-I94I гг., «вероятность того, что США выступят на европейском театре военных действий была бы сомнительной, без американской поддержки Англия бы не продержалась.

Решение Германии напасть на Россию явилось великим поворотным пунктом во второй мировой войне, и срыв гитлеровских планов «блицкрига» предрешил ее исход, отмечает историк. Война с СССР повторила войну на истощение, какой была война Германии в Франции вКМ-КК гг., хотя, разумеется, имелось громадное различие между драматическим движением на советско-германском фронте и позиционной войной на западном фронте первой мировой войны (с.488).

Вторая мировая война, отмечает автор в заключение, представляла собой совершенно новый тип тотальной войны, в которой гражданское население рассматривалось обоими лагерями в качестве воюющей стороны. При этом он ссылается на обращение фашистской Германии с населением оккупированных территорий, массированные бомбардировки американцами немецких городов и, наконец, первое применение атомного оружия.

Д.А.Модель

Похожие работы