Публикации

Т.3. Мандру Р. Государственная целесообразность и разум 1649-1775 гг.

Третий том «Истории Европы», подготовленный профессором Парижского ун-та Робером Мандру, посвящен периоду бурного развития на континенте (середина XVII в. — последняя четверть XVIII в.), серьезно изменившего облик отдельных стран и Европы в целом. По мнению Мандру, политическое в культурное развитие континента в XVII-XVIII вв. проходило под знаком разума, опираясь на который делалась попытка решения проблем государственности. Для представителей эпохи, посвятивших себя литературному труду, логика естественнонаучного знания и суд разума доданы были распространиться во всех без исключения сферах общественной и государственной жизни. Эти положения были сформулированы крупнейшими ученниями XVII в. Ньютоном и Лейбницем, которые счигатали своим долгом уделить значительную часть своего времени, выступая в качестве советников коронованных особ.

Люди подобного типа являлись представителями длительной традиции, давшей импульс большей части государственной и общественной мысли Европы. Особое место в этой традиции занимает Н.Макиавелли. В конце целого ряда выдающихся имен и умов, посвятивших свою жизнь изучению вопросов, связанных с функционированием общества и государства, стоит Т.Гоббс. Его труды, написанные на латинском языке, оказали влияние на всю мыслящую Европу. «С их точки зрения, свет разума имел для государственной деятельности такое же значение, как и все прочие факторы» (с.9).

По мнению Мандру, к этой когорте несомненно должны быть отнесены и иезуиты, действовавшие в обход королевского суверенитета, а также историографы, пытавшиеся создать новые исторические схемы развития своих стран. Все они указывали, что старые общественные структуры в процессе своего развития опирались на принципы, которые сообразны и времени и последовательно соблюдаются. Историки стремились к рационализации прошлого для того, чтобы иметь возможность более отчетливо представлять себе современность. Литература, более или менее далекая от политических трактатов, вместе с тем свидетельствует о серьезном интересе к политическим вопросам и о вытекающей отсюда критической оценке реальной действительности, политических планов господствующих классов. Например, Монтень постоянно заводит речь о справедливости и сильных мира сего. Шекспир в целом ряде сентенций в «Гамлете» или «Двенадцатой ночи» касается тех вопросов, которые позднее стали предметом многосторонних изысканий и дискуссий теоретиков. Среди последних — голландец Г.Гроций, соединивший вместе

«собственность» и «суверенитет»; англичанин Т.Гоббс, стремившийся придать основным политическим понятиям ту же что и элементам естественных наук; швед С.Пуфендорф, который, будучи историографом шведского короля, основывал государственный авторитет на естественном праве, являвшемся производным от присущего природе вещей разумного начала. Все они находились в процессе поиска разумных основ, объяснений или оправданий, проектов или предложений, пригодных для реформ. По мнению Мандру, это движение невозможно расчленить на отдельные составные части: все, что подлежало проверке разумом, неизбежно становилось объектом дискуссии.

К середине XVII в. это движение находилось в полном развитии. Вслед за Макиавелли, Гоббсом и Декартом на авансцену духовной жизни выступили мыслители, которые сосредоточили свое внимание на том, чтобы дать определение государства в категориях разума — П.Николь и Н.Мальбранш во Франции, Дж.Локк и его прследователи в Англии, Г.Лейбниц и К.Томазий в Германии. Их труды и оказывали влияние на общественный климат задолго до века Просвещения. «Они были моралистами в философами, которые, в конечном счете стремились при помощи разума установить лучший политический и социальный режим» (с.10). Под разумом подразумевалась «выработанная последними система ценностей, согласующаяся с концепцией прямолинейного прогресса, результатом которого явятся позитивные изменения в государственном и социальном устройстве. Выстраивая политические модели, философы того времени легко обходили экономические и культурные реалии, которые не были столь отчетливо различимы, как механизм государственного устройства.

По мнению Мандру, задача современного исследователя заключается не в том, чтобы просто поставить под сомнение концепции государствоведов того времени, не принимая во внимание всю сложность общественных связей, которая, так или иначе, нашла отражение в этих трудах. «Государство, основанное на разуме, не представляло собой утопии, хотя многократно — от Томаса Мора, Томмазо Кампанеллы и вплоть до Вольтера — теоретиками государства (staatsdenkern) был описан воображаемый общественный строй» (с.П). Вместе c тем современный исследователь должен принимать во внимание, что изучаемая им действительность состояла отнюдь не только из государственных институтов и работающего в них персонала. Он должен, полагает Мандру, рассматривать все имевшие место изменения в обществах прошлых веков, как диалектическое движение, в ходе которого в действие вступило все многообразие сил, которые ранее находились в данном обществе в состоянии равновесия.

«Разум и государственная целесообразность — под этим в XVII и XVIII вв. необходимо понимать восстановление комплексного исторического процесса, в котором конституировавшиеся составные части обществ европейского старого порядка обоюдно сталкивались и реже поддерживали друг друга» (с.П). Поэтому, пишет Мандру, они неизбежно должны были претерпеть глубокие изменения. Это означало, что резко актуализировалась проблема выбора, которая должна быть сделана в пользу какой-либо одной части общества. Процесс происходил не без перестановок в правящей политической верхушке, но, прежде всего не без усвоения новых ценностей в системе, одним из важнейших элементов которой оставалось уважение к исторической традиции. Конечно, это было невозможно без использования соответствующих экономических и финансовых средств, для изыскания которых не все слои могли быть, обременены в равной степени тогда, когда правители еще не были в состоянии регулировать экономическую жизнь общества. Европейские страны столкнулись в этот период и со значительными новациями в сфере культуры, которые зачастую наталкивались на пассивное или даже энергичное непринятие со стороны общественных группировок, проявившие полную неспособность к каким-либо переменам. В целом же, подчеркивает Мандру, картина европейских обществ коренным образом изменилась в период между правлением Кромвеля и Екатерины II, с конца Тридцатилетней войны и до войны США за Независимость.

Мандру считает оправданным такой подход в подаче материалов тома, когда история Европы рассматривается в своей совокупности, единстве, но при этом также и в своем разнообразии. «Единство Европы тесно связано, прежде всего с устойчивостью ее общественных и экономических структур, унаследованных из далекого прошлого» (с.П).

Крупное помещичье землевладение и крепостная зависимость неодинаково развивалась на Востоке и Западе континента. В то время как в Восточной Европе усиливалось крупное помещичье землевладение, в Западной Европе все шире распространялась буржуазная собственность, имели место серьезные различия и в положении жителей городов. «Тем не менее, в пределах Европы сохранение отношений между землевладельцами и крестьянами оставалось существенным элементом структурного единства» (с.12). В сфере культуры это относится также к уважению христианской религии, которая (за исключением областей распространения кальвинизма) в каждом подобающем случае благословляла существущий общественный строй. Кроме того, она создала духовную иерархию, соответствовавшую светской социальной пирамиде. В своих проповедях и учебных заведениях религия способствовала .распространению такой же системы ценностей, которая восхваляла христианские добродетели. Все это происходило в обстановке все усиливающегося согласия между светскими и духовными властями, хотя и наталкивалось на сопротивление со стороны народных масс. «Несомненно, разновидности Реформации XVI в. в этой сфере, особенно в отношениях между духовенством и верующими, привели к заслуживающей внимания дифференциации; тем не менее, общая основа сохранилась», и в жизни человека она по-прежнему играла определяющую роль (с.12).

На протяжении более столетия формировались национальные культуры, что привело к значительно большим различиям между странами. Латинский язык оставался рабочим языком

духовенства и ученых. После того как Лютер, Кальвин и иезуиты осознали, что использование национальных языков создает их сочинениям и проповедям большую популярность, развитие национальной культуры неудержимо двинулось вперед. Наиболее яркое подтверждение это нашло в творениях Шекспира и Сервантеса. Даже дипломаты перешли от латинского языка к французскому, что отражало огромный рост влияния Франции в мире.

Еще более весомыми были национальные различия в сфере политических и социальных отношений. Венеция, Генуя и Нидерланды, будучи буржуазными республиками, представляли исключения в Европе XVII в. Примером для всего континента, по мнению Мандру, стали Нидерланды — небольшая страна, управлявшаяся на коллегиальном уровне Собранием купцов, «Внешняя политика, экономический успех и форма правления Нидерландских штатов вызывали в традиционалистской Европе удивление, хотя при этом обыкновенно считали, что эта оригинальная форма правления может быть применена на практике только небольшим народом, занимающимся торговлей, но не другими странами» (с.13).

Подавляющая часть Европы по-прежнему сохраняла монархическую форму государственного правления. Князья, короли и цари представляли собой суверенов в полном смысле этого слова: монархическая власть символизировала унаследованную от прошлого социальную иерархию и одновременно гарантировала ее. Вместе с тем Европа этого времени породила многообразие монархических государств, немало отличающихся друг от друга. В Османской империи и в усиливающемся государстве Российском монархия, по мнению Мандру, была лишь одним из вариантов восточного деспотизма, в условиях которого неограниченной власти суверена мог быть положен конец только в результате переворота. На Апеннинском и Пиренейском полуостровах власть монархии была ограничена комплексом противоречий, существовавших внутри средиземноморских обществ. В Скандинавии королевская власть была усилена общепризнанным лютеранством. Многообразием форм отличалась и Восточная Европа, где особенно выделялась Польша, имевшая короля, избираемого при условии единогласного голосования Сейма. Положение монарха в Священной римской империи германской нации определяется Мандру как «колеблющийся авторитет», всецело зависящий от политической конъюнктуры и обусловленной ею поддержки со стороны курфюрстов, Наиболее старые королевства на Западе Европы — Франция и Англия выявляла как значительную схожесть форм правления, так и немалые различия. В обоих государствах сложилась различные социальные структуры, но при этом и в Англии, а во Франции подъем буржуазии способствовал усилению королевской власти по отношению к дворянству. Вместе с тем в середине XVII в. в обеих странах авторитет монархии оказался под серьезной угрозой. В Англии социальная мобильность индивидуума была сама собой разумеющейся, в то время как во Франции она подавлялась сословными ограничениями. Французская буржуазия в отличие от английской не нашла рациональных путей для подъема торговли, предпочтя им сомнительные операции, которые открывала перед ними королевская торговля должностями. Все это привело к тому, что французская буржуазия пренебрегла мореплаванием и международной торговлей. Таким образом, за фасадом внешне схожего монархического государственного аппарата обеих стран происходили различные процессы. Это не могло, разумеется, не отразиться на политической практике обоих королевств: во Франции рядом с королем не было законодательного органа, представлявшего народ после того, как в 1614 г. в последний раз были созваны Генеральные штаты, которые и до того заседали от случая к случаю. В Англии король вынужден был постоянно искать компромисс с перманентно заседавшим парламентом, попытка управлять страной без посредства последнего неизбежно создавала угрозу королевской власти.

Обе ведущие формы монархического правления в Западной Европе не были изолированы ни друг от друга и от остального континента. Напротив, они являлись объектом постоянного внимания со стороны многочисленных наблюдателей: путешественников, купцов, дипломатов, философов и даже царствующих особ. Не кто иной, как английский король Яков I, написал в начале XVII в. эссе о королевском суверенитет. Таким образом, задолго до начала XVIII в. европейское общество в своем единстве и многообразии стало объектом пристального изучения со стороны ученых и государственных деятелей, а реформаторские идея, связанные с совершенствованием институционно-государственных форм правления и социальной сферы являлись предметом оживленных дискуссий в различных общественных кругах.

Под влиянием событий середины XVII в. в Англии и Франции эти дискуссии приобрели большую актуальность. В Англии, Пишет Мандру, монархия в известной степени была вообще ликвидирована. Франция также переживала бурный период — фронду. Одновременно в ней интенсивно развивался и совершенствовался госаппарат, превращавший страну в одну из наиболее централизованных стран Европы. Все эти события положили начало процессу, в ходе которого к XVIII в. сформировались две основные модели государственного устройства в Западной Европе — Англия и Франция. Практический опыт этих стран наложил немалый отпечаток на развитие всего Континента, стимулировал соответствующие эксперименты в сферe политики. Практически вся реформаторская деятельность во времена Фридриха II, Марии Терезии и Екатерины II, осуществляемая сверху и с далеко не одинаковыми результатами, представляла собой перманентный диалог с двумя западноевропейскими моделями социально-политического устройства. Это особенно контрастно обнаруживается там, где отражение примеров в обществе, экономике и культуре рассматривается не иначе, как просвещенное, «философское» озарение упомянутых властителей.

Подводя итоги большим в малым реформам и реформаторским проектам того времени в рамках всего континента, вошедшим в историю под названием «просвещенного абсолютизма», пишет Мандру, необходимо признать усиленда принципа рациональности в политике, «Политическая рациональность стала, по крайней мере в определенных слоях, предметом интереса и дискуссии» (с.315). Усиление принципа рациональности в политике нарастало в той степени, в какой воплощение философских идей Просвещения в практическую деятельность царствующих особ способствовало более высокому уровню анализа окружающей действительности и созданию планов, нацеленных, на большую внутреннюю сплоченность социальных организмов. Политическая рациональность (politische Rationalitat) была не равнозначна государственной целесообразности (Staatsrason) в понимании коронованных особ, с чьим именем была связана политика реформ в их государствах. Последняя, в качестве важного направления в политике того времени в конечном счете пробила себе путь во всех странах. Даже в Англии и Франции в 50-70-е годы XVIII в. обсуждался вопрос о функциональности собственной политической системы и рассматривались различные проекты реформ. Вместе с тем ни в одной из стран никто из политиков-реформаторов не заимствовал ни ту, ни другую модель государственно-политического развития в том виде, в каком они уже полностью сформулировались в Западной Европе к началу XVIII в. «Ни французская, ни английская система не были полностью переняты никаким государством; в известной мере, на долю английской пришелся даже меньший резонанс» (с.316). Это объяснялось тем, что условия, при которых новое реализовалось в рамках хорошо сохранившихся, унаследованных структур, были столь сложными, что они часто не воспринимались правильно — требовалось более серьезное и обстоятельное изучение государственного механизма Англии. Подражание французской модели, напротив, было значительно менее проблематично, т.к. существовавшие общественные структуры не противоречили ей, предполагая опору на традиционную аристократию. И, тем не менее, нигде, даже в Испании Карла III Бурбона, не имело места простое копирование того, что Людовик XIV оставил после себя Европе.

По мнению Мандру, «чистое» воспроизведение одной из двух столь развитых моделей явно предполагало политическое преобладание на континенте, которым не обладали ни Англия, ни Франция. Тем более, что обе державы стремились воспрепятствовать созданию подобного положения. В период между 1750 и 1775 гг. всякое поползновение к созданию преобладающих позиций в Европе нейтрализовалось при помощи дипломатии или кабинетных войн. Кроме того, англомания и франкомания редко сталкивались друг с другом в политической жизни других государств, т.к. одно из направлений преобладало больше в экономической сфере, в то время как другое — в культурной. Поэтому, приходит к выводу Мандру, в Европе накануне Французской революции не существовало безраздельной гегемонии, так же как и явного перевеса в области военных завоеваний или сферы господства.

С другой стороны, положение на континенте не исчерпывалось расстановкой сил в чисто политической сфере. Культурная жизнь, включая идеологию, находилась в процессе глубоких изменений, которые, правда в неодинаковой мере, затронули общественные организмы различных стран. Поскольку политическое преобладание одной из ведущих стран было исключено, а влияние наиболее развитых государственно-политических моделей происходило на различных уровнях неравномерно, Европа во второй половине XVIII в. оказалась в положении, в котором основные тенденции шли в различных направлениях. Это было тем более неизбежно, т.к. французская монархия этого периода находилась в состоянии перманентного кризиса, а английское королевство вело тяжелую борьбу с восставшими Североамериканскими колониями.

Как отмечает Мандру, хотя хронологические рамки данного тома и ограничены 1775 г., последний отнюдь не означал конечный пункт процесса, начало которого было положено г середине XVII в. Попытки осуществления важнейших реформ в духе просвещенного абсолютизма продолжались и в последующие годы, тем более, что Фридрих II, Иосиф II и Екатерина II еще в течение ряда лет находились у власти и имели возможности модифицироватъ свою политику. Вместе с тем среди имевшихся проектов и планов, нацеленных на преобразование общества, не существовало ничего такого, что могло быть использовано без каких-либо ограничений и было бы обязано своим происхождением одному только «холодному разуму». Конечно, разум оплодотворял веру в технический прогресс, что особенно иллюстрирует промышленное развитие Англии. Он стимулировал польских реформаторов, пытавшихся после раздела страны в 1772 г. изыскать способы ее восстановления и возрождения. Разум вдохновлял деятельность французских физиократов, стремившихся найти оптимальные пути обогащения нации,

По всей Европе возникали планы улучшения образования народных масс или управления ими, проекты административных реформ или налогообложения. Порой могло создаться впечатление, что поиск лучшей политической системы становится одним из наиболее предпочтительных занятий правящих кругов, в то время как массы крайне редко привлекались к участию в выработке реформ, направленных на изменение их собственного образа жизни. Попытки реформаторской деятельности проходили в атмосфере отнюдь не мирных споров. «В то время как ни один реформатор не ставил под сомнение основные структуры европейских обществ, а самое большее — затрагивая суперструктуры, такие, как католическая церковь, непосредственная неразбериха, вызывавшая значительно больше шума, чем действительных последствий, происходила в виде дипломатических и военных драм — войны за австрийское наследство.

Семилетней войны, раздела Польши и, наконец, войны Америки за независимость, к которой Франция и Испания проявили интерес» (с.365).

Дипломатия XVIII в. с ее часто происходящие сменами союзников и соответствующими военными последствиями, приводившая к опустошению целых регионов (как, например, Бранденбурга в 1761 г.), часто оценивается как одно из достижений «старого порядка». Однако, отмечает Мандру, важной политической движущей силой этих дипломатических и военных акций не был философский разум. Здесь по-прежнему преобладало традиционное представление о соотношении сил, в то время как философские трактаты и возвышенный образ мыслей абсолютно ничего не значили при решении территориальных вопросов. «Раздел Польши в 1772 г. был в этом отношении настоящим контрастом философской утопии Просвещения» |С.365).

Как подчеркивает Мандру, между разумом, на который опирались проекты общественного и политического обновления (причем, наиболее смелые утопии обещали вечный мир и всеобщее богатство народов), и государственной целесообразностью, основывавшейся на текущих политических потребностях (прежде всего, учет соотношения сил и права сильного). Просвещенные монархи, так же как и их противники на международной арене делали однозначный выбор. Даже Англия, требовавшая признания новых принципов внутренней политической жизни, противоречивших устоявшимся традициям, не пыталась переносить их на сферу международных отношений, т.к. это подрывало бы основы британской колониальной империи.

Несмотря на то, пишет Мандру, что на протяжении XVII в., который дал беспрецедентный простор для развития политической мысли, новое общество стало обретать конкретные формы, что тем не менее не смогло еще взорвать те рамки, в которых оно формировалось, преодолеть унаследованные от прошлых столетий традиции, обычаи и представления.

По мнению Мандру, притягательная сила XVIII в., столь долго завораживавшего исследователей во многих странах, обусловлена отнюдь не только выдающимися событиями его последнего двадцатилетия и связана не только с последующими усилиями, направленными на ретроспективное выявление корней и предпосылок Французской революции. Интерес к нему в значительной мере порожден ’’комплексным характером этого столетия, который чаще предугадывался, чем имел место в действительности, движением людей и социальных групп, которые целиком устремлялись на поиски нового, во всяком случае лучшего, но еще неизвестного будущего" (с.366).

В заключительной главе Мандру ставит вопрос, «не указывали ли происшедшие к 1775 г. в Европе события на весь тот комплекс изменений, который ожидал континент в последнем десятилетии XVIII в. «Определенно, — пишет он, — нет возможности отрицать, что философско-политическая дискуссия поставила под сомнение то, что принято называть старым порядком» (с.367). Еще в меньшей степени возможно оспаривать те общественные перемены, которые в тот период в большинстве европейских стран были вызваны развитием капитализма.

Становление новой Европы воспринималось как факт. Деятельность реформаторов не была парализована, как это ожидалось в 80-е годы XVIII в. По-прежнему, полагает Мандру суверены и их чиновники стремились найти элементы нового внутриобщественного равновесия. При этом они старались, с одной стороны, сохранить унаследованные основы феодально-абсолютистского общественного строя, а с другой — создать промышленности и торговле возможности для более широкого развитая. Они пытались сохранить такое равновесие, из которого основную выгоду должно было извлекать государство как аппарат управления. Сначала современники были в немалой степени обескуражены подобным увеличением власти в руках администрации, а также тем идеологическим

обоснованием, которое правящие круги предложили на этот счет. И в этой связи современники, порой произвольно интерпретируя философов-просветителей, часто смешивали политический аспект реализации разума и «железные» законы государственной целесообразности.

В 1775 г. создавалось впечатление, что увеличение государственной власти, достигнутое т результате совершенствования системы налогообложения и военного дела, не является более универсальным средством для поддержания ставшего весьма неустойчивым общественного равновесия, в рамках которого должны были быть сбалансированы традиционные структуры и натиск новых сил, выдвинувшихся в результате развития капитализма. По мнению Мандру, это была дилемма, вызванная реформаторской деятельностью. «В целом монархи и князья были не в состоянии справиться со стоявшей перед ними неразрешимой задачей: совмещение капиталистического развития с рамками феодального общества» (с.371). Поскольку коронованные особы не поднимались до понимания английскoгo варианта решения проблемы, они довольствовались тем, что пытались обновлять административные, финансовые, военные и дипломатические структуры своих государств, оставляя в неприкосновенности социальный строй. Представляя собой постоянные колебания между разумом Просвещения — и государственной целесообразностью, политика суверенов тем не менее всегда являлась в конечном счете проводником философии государственной целесообразности.

В структуре тома нашли отражение основные модели и варианты государственно-политического и социально-экономического развития на Европейском континенте с середины XVII до последней четверти XVIII в. В томе имеются также обширное документальное приложение (карты, таблицы, диаграммы) и справочно-библиографический аппарат.

Похожие работы