Публикации

История - наука социальная

Пьер Шоню — профессор новой истории в ун-те Сорбонны (с 1970 г.), автор многочисленных исторических исследований широко использующих клиометрические методы. Книга представляет собой эссе по проблемам новой истории, т.е. периода с конца XV в. до рубежа XVIII-XIX вв. Основная задача автора — показать, что историк, стремящийся «понять» прошлое и мобилизовать это знание «на службу настоящему», должен черпать материал из самых разнообразных источников: демографии, географии, экономики, социологии, статистики и т.д. новый методологический подход резюмируется в понятии «сериальной истории», в соответствии с которым каждое явление может быть рассмотрено только в серии однородных с ним явлений, которые поддаются математической обработке, причем в сферу исследования включаются факты не только социально-экономического, но и культурного порядка.

Представляясь читателю как историк, сформировавшийся в школе «Анналов», как ученик Л.Февра и Ф.Броделя, Шоню широко опирается на концепцию «long duree» — длительного исторического периода, в ходе изучения которого основное внимание уделяется не «событийной», «политической» истории, а тем медленным изменениям в области экономики, культуры и т.д., накопление которых приводит к качественным сдвигам. Книга состоит из введения и трех разделов, озаглавленных «Время», «Пространство», «Человек». Во введении автор останавливается на особенностях «сериальной истории» и основных этапах ее становления. наивысшие достижения историографии XIX в., пишет он, — это, прежде всего, история государства, отдельных государств в век подъема национализма (с.50). Ее задачи, по мнению Шоню, лучше всего выражались девизом, украшавшим с 1876 г. обложку «Ревю историк». «Первый закон истории — не осмеливаться говорить ничего ложного; второй — осмеливаться говорить все, что истинно», или же,по выражению Л.Ранке, «показать, как все происходило на самом деле». В то же время, считает П.Шоню, этой историографии недостает отчетливо выраженной проблематики. «Воспроизведение жизни в ее целостности ребяческий миф, очевидная невозможность. Каждое мгновение жизни уникально. Воспроизведение жизни в ее целостности, по правде говоря, лишено научного интереса» (с. 51). Величайшим достижением истории за последние 80 лет является возможность сознательного выбора, прежде всего, на уровне проблематики. Тесно связанная с развитием общественных наук, история получает свои стимулы из настоящего, утверждает автор. Общественные науки, в свою очередь, стремясь расширить поле наблюдения, естественно обращаются к истории. Одна из функций современной истории состоит в продолжения в прошлое серий — однородных данных, поддающихся количественному подсчету, — которыми обычно располагают общественные науки; при этом она заимствует у последних их проблематику.

Своим появлением сериальная история более всего обязана экономической истории. Последняя сложилась в период 1929-1932 гг. под непосредственным влиянием кризиса. Именно тогда стало возможным говорить о научной истории цен благодаря опубликованию статистических данных, начиная с XVIII в., а для средиземноморских стран и ранее.

Именно в этот период, в 1929 г. М.Блок и Л.Февр основывают журнал «Анналы экономической и социальной истории» влияние которого велико. В этот период Ф.Симиан усовершенствовал свою теорию долгосрочных циклических колебаний fluctuations (de long duree), придя к «теории фаз», имевшей большой успех во французской историографии. Он объяснял кризис 1929-1932 гг. взаимным наложением циклического кризиса и изменений в фазе, сравнив ситуацию этих лет с ситуацией 1873, 1917 гг. и наметив несколько аналогичных вех в XVI и в середине XIX в. (с.61).

В 40-е годы возникает и географическая история, у истоков которой стоит Ф.Бродель, чей труд «Средиземноморье в эпоху Филиппа II был «открытием пространства помимо государственных границ, подлинного пространства, т.е. пейзажа, диалога человека с землей и климатом, вековой борьбы человека и среды... География, ввела в историю очень длительное время, почти геологическое, неподвижное время, в диалектическом противопоставлении времени короткому, подвижному» (с.62).

Автор ссылается на свою книгу «Севилья и Атлантика», в которой он на ограниченном пространстве — Испания -Америка — показывает реальность четырехцикличной гипотезы в применении к очень большому сектору экономики. «Можно сформулировать в форме закона первое достижение конъюнктурной динамики; колеблющаяся структура экономики и обществ универсальна. Мультицикличная гипотеза применима повсюду» (с.65).

Вторая закономерность отмечает существование экономической конъюнктуры. Третья закономерность состоит в том, что с XIII по XX в. от секторов менее развитых к более развитым, от внеевропейского мира к миру, вышедшему из недр старого латинского христианства, наблюдается общая тенденция к смягчению амплитуд и уменьшению периодов колебаний. Она доказывается кривыми роста народонаселения, цен, показателей активности и производства как в Европе, так и вне Европы. Однако было бы ошибкой смешивать экономическую историю с новыми формами истории. «Экономическая история сегодня не столько предмет, сколько особенность восприятия, совокупность методов, подход... Сериальная история включает все количественные истории, но она их превосходит, это история завтрашнего дня, часть завоеваний третьего уровня, берущая предметом изучения цивилизацию как систему» (с.71). Значителен также вклад демографической истории, которая ведет к истории культуры, психологического отношения к браку, жизни и смерти.

Шоню ставит задачу исследовать пути, которыми сериальная история, вчера еще ограниченная экономической и социальной проблематикой, «идет на штурм третьего уровня, эмоционального, ментального, коллективной психики — «основных элементов» и «исходного момента научного исследования системы цивилизации в прошлом» (с.75).

Автор вводит понятие «исторического поворота» — «глубоких и значительных изменений, когда на обширных пространствах вся совокупность областей человеческой деятельности приходит в движение одновременно, что почти неизбежно сопровождается хотя бы минимальным осознанием этого». (с.82). Современность в широком понимании содержит четыре крупные вехи, в рамках которых происходили значительные структурные изменения: складывание полностью распаханного и заселенного мира (monde plein) латинского христианского запада (chretiente latine occidentale); ликвидация анклавов в планетном масштабе (desenclavemnt planetaire), т.е. включение замкнуто живущих народностей в сферу влияния христианского латинского запада; научная революция; мутация в росте народонаселения и средств производства.

Поворот в истории Западной Европы в целом происходит с конца XIII по последнюю треть X1V в. Этому предшествовал медленный процесс накопления изменений, начавшийся в IX в., в результате которого к концу XIII в. впервые в истории на пространстве более I млн. км2 христианского латинского запада плотность населения составила 40-45 человек на км . Впоследствии она снижалась в результате эпидемий, войн, но определенный рубеж был перейден: сложился полностью распаханный и заселенный мир (monde plain). Отметим, что сельскохозяйственное население никогда не превзошло, а большую часть времени и не достигало уровня средней плотности народонаселения Западной Европы в XIII в. XIV в. становится исходной точкой медленных изменений чрезвычайной важности, которые на много веков вперед определят структуры всей системы цивилизации. Среди них автор ставит на первое место более зрелый возраст вступления в брак и уменьшение размеров семьи до супружеской пары с детьми; именно они влекут последующие изменения: «Больше людей, более близких друг к другу, более свободных в семейном кругу, который, став менее гнетущим, напротив, укрепляет социализацию на более высоком уровне — от коммуны-прихода в 500 жителей до нарождающихся территориальных государств; больше людей ощутимо более общающихся благодаря грамотности и денежному обмену — таковы, в целом, модификации, структурно связанные между собой» (с.85). Следующий этап становления современного мира происходит в ХУ1 в. Его главный факт — это происходившее с 1482 по 1540-1565 гг. взламывание границ замкнуто живущих народов (desenclavement planetaire) включение их в сферу влияния христианского латинского запада. В этот период устанавливается сообщение с частью Африки, происходит освоение Америки и т.д.

Эта «революция на уровне пространства сопровождается революцией на уровне знания. В 1440-1520 гг. возникает критический гуманизм, соперничающий со старыми университетскими структурами знания. Последние основывались не непосредственно на наблюдении естественных феноменов, а на текстах. Ссылка на книгу полностью поглотила ссылку на природу. Прогресс знания сводился к прогрессу комментария -такова динамика схоластического познания.

В период 1620-1650 гг. происходит третий поворот в становлении современности -математизация знания. «Научное чудо» многим обязано предшествующей работе критического гуманизма, посеявшего дух сомнения и вопросов, адресуемых уже не столько письменным источникам, сколько природе.

Рядом с этими поворотными моментами эпоха Просвещения (I680-I7I5) носит сравнительно второстепенный характер и касается почти исключительно Европы.

но наиболее важный из всех поворотов, сопоставимый с поворотом начала XIV в., происходит на рубеге XVIII — XIX вв. В этот момент образование капитала достигает критического порога (накоплен определенней опыт технического развития, достигнут уровень грамотности от 25 до 50%, причем затраты на образование составляют IO% от валового национального продукта. Постепенно с 1780 по 1870 г. все страны западной Европы и северной Америки переходят на стадию устойчивого роста: экономический рост в XIX в. — веке промышленной революции — довольно скромен — 2,5 — 3% в сравнении с ростом конца XX в. — от 5 до IQ%. Однако сам феномен роста беспрецедентен, в свою очередь, он во многом связан с демографическим ростом, благодаря которому народонаселение с 1800 по I960 г. возросло в 5 раз. К этому следует добавить рост научного знания, у которого свой собственный ритм и свои законы развития (с.89).

Для обозначения полутысячелетия, прошедшего с эпохи складывания мира, полностью распаханного и заселенного до начала промышленной революции автор избирает выражение «традиционная цивилизация». Речь идет, в основном, о способе

передачи наследия. Традиционный способ передачи культурного наследия — вне письма, вне институтов; чаще всего он производится в рамках семьи, семейного производства. Институциональная передача культурного наследия не изгоняет традиционного способа, а постепенно заменяет его. Поэтому важно наметить порог, где передача перестает быть традиционной. Как полагает Шоню, она перестает быть таковой уже с ХУ в., когда 10% населения христианского запада проходит обучение в школах, а к XVII в. достигнутый уровень образования составляет 25%.

Рубежом автор предлагает считать 40%-й уровень грамотности, достигнутый в большинстве западноевропейских стран к концу XVIII в. Историками отмечено, что с переходом этого «рубежа связан и процесс, называемый ими промышленной революцией».

Итак, подытоживает Шоню, «в период с XIV по XX в. складывается система цивилизации, устойчивые элементы которой преобладают над переходными элементами и которая сочетает большую стабильность со способностью к мутации. Именно эти способности реализуются внезапно, в результате предшествующего накопления критических масс в различных областях с середины XVIII по середину XIX в.

Эта система цивилизации в большинстве своих элементов переступила порог промышленной и культурной мутации в XIX в. Среди устойчивых элементов западной системы цивилизации автор отмечает этику. «Индустриальное общество не должно было заново изобретать этическую систему и основные черты метафизики традиционного христианского общества. Оно жило с ними вплоть до недавней эпохи» (с.98). Цепь явлений, которая привела к складыванию довольно многочленной общности людей благодаря сельскому хозяйству, высокому уровню коммуникаций, письменности, возникала неоднократно в различные эпохи, хотя и в ограниченном числе случаев. Как законченный процесс это происходило трижды, с интервалом в 2000 лет, всегда на краю пустыни; в районе «плодородного полумесяца» (Египет, Месопотамия, Сирия), в долинах китайских рек, на южном краю пустыни Гоби, у подножия Гималаев. Сложившиеся цивилизации втягивали в свою орбиту менее развитые, остававшиеся на уровне традиционного воспроизведения культурного наследия.

С начала нашей эры происходит медленное перемещение к югу и к западу, усиливающее, в ущерб Риму и Италии, провинции — Африку, Испанию, римскую Галлию. Происходит так, как если бы римская цивилизация легче усваивала наследие старых культур, нежели абсорбировала достояние варваров. «Представляется, что в какой-то момент варвары оказались способны ассимилировать часть римского наследия, тогда как римляне оказались неспособны ассимилировать наследие варваров. Особенно это заметно в области металлургии железа, где варвары, бесспорно, опередили средиземноморское население» (с.100). Демографические подъемы и катастрофические спады отделяют во времени системы цивилизаций, возникающие в пределах одного и того же пространства. Автор формулирует в связи с этим первое правило, вытекающее из исторической демографии: «На смену циклической системе развития с периодом подъема, за которым следует глубокий спад, влекущий утрату части населения, приходит линейная система со смягченными демографическими колебаниями, которая обеспечивает лучший переход наследия от одной системы цивилизации к другой» (с.107).

В книге приводится карта распространения культуры зерновых, составленная в картографической лаборатории Высшей школы практических исследований. Она свидетельствует, что к 3 тыс. до н.э. зона распространения хлеба составляла 5 млн.км2 в Европе и около 2 млн. в западной Азии. Эта карта помогает понять замечания Ж.Дюби, автора исследования «Воины, и крестьяне». За пределами римского мира находился варварский мир, который по нескольким пунктам, и прежде всего технологии обработки железа, качества сельско-хозяйственных орудий, превосходил римский мир, даже если его отставание в области письменности, политики, эстетики и т.д. заслоняет обычно это продвижение от глаз поверхностного наблюдателя на границе зон цивилизации, поражаемых в ходе внутренних процессов демографическими катастрофами, и зон варварского мира возникают новые системы цивилизации, сочетающие часть сохраненного наследия старых цивилизаций и новую технологию варваров.

Kapта распространения зерновых помогает понять также «греческое чудо». Морское пространство, облегчающее коммуникации, самая старая граница между древнейшими цивилизациями и варварами. Греция почти целиком находится в самой древней зоне распространения хлеба. «Греческое чудо» впитало часть наследия древнейших цивилизаций. Между ними и огромной окраиной варварского неолита сложились отношения равновесия.Зона распространения варваров была в 10 раз больше, но, сами они были несколько менее многочисленны, чем более оседлое население империй, располагавших письменностью и политической организацией (с.108).

Касаясь античной системы, Шоню отмечает многие ее преимущества: очень высокий уровень урбанизации, уровень грамотности, равный которому будет достигнут лишь в XVIII в.; уровень коммуникаций, который также будет достигнут и превзойден лишь в XVI-XVII вв.

«Во II в. до н.э. эллинистический мир был близок к технической мутации. Она не произошла. Изолированные технические новшества не сумели привиться, образовать «критическую массу, необходимую для революции в области технологии. Социальная система также не создавала для этого возможности. Своими достижениями античный мир, мир полиса, был, несомненно, обязан чрезвычайно высокому уровню отчислений от сельского хозяйства» (с.109). Тяжесть бремени, возложенного на сельскохозяйственный мир, имела два неблагоприятных последствия, приведшие к краху античной цивилизации: рабовладельческая система блокировала возможности технологических новшеств, которые мог предложить город; с другой стороны, она способствовала истощению полей, в силу чего был создан мощный перевес в области сельскохозяйственной техники в пользу варваров. Гибели античной системы цивилизации способствовала не только сверхэксплуатация деревни городом, но и презрение городской культуры к сельской, что блокировало технологический прогресс в пределах империи. «Механизм отчислений исключительно в пользу городского праздного класса, его самозамыкание в письменной культуре, отрезанной начиная с II-III в. н.э. от какой-либо связи с природой и целиком варящейся в собственном соку, блокировало какой бы то ни было технический прогресс в сельском хозяйстве и обрекло античный полис на гибель из-за, истощения почв при устаревшей технике» (с.110).

Автор показывает, какую роль сыграли в гибели античного мира эпидемии. С сокращением населения втрое, а числа образованных людей в 40 раз преемственность, передача культурного наследия стала почти невозможной. Античное наследие мирно спит в монастырях и книгохранилищах, откуда оно воскреснет через 8-10 веков. А покуда «нет никого, чтобы его воспринять и понять», «место свободно для нового опыта, на этот раз на рубеже старой Римской империи и молодого варварского мира».

Современная цивилизация есть результат двойного наследия: остатков античности и раннего варварского средневековья «воинов и крестьян», по выражению историка Ж.Дюби. Этот период раннего средневековья, длившийся от VI по XIII в., достиг немалого: он оставил в наследие высокому средневековью «мир, распаханный на 80% и окаймленный по краю пашни колокольнями» (с.115). Автор перечисляет условия, сделавшие возможным «мир, насыщенный производителями» (imonde plein). Это, прежде всего, рост народонаселения: на рубеже XIII- XIV вв. во Франции проживало 19-20 млн. человек, в Италии— 9,5, в Нидерландах — 2, на Пиренейском п-ве −8-9, в Германии — II, Скандинавии — 0,6, на Британских о-вах — 5,3; в России — 8, Польше — 2 и Венгрии — 2 млн. На пространстве в 1,5 млн.км2 живут 40-45 млн. человек, что составляет, учитывая 20-25$ земель, занятых лесными массивами, плотность от 40 до 60 жителей на полезную площадь (с.115).

Так, на пространствах, сосредоточенных вдоль оси юго-восток — северо-запад, перемещаясь к северу и к западу в ходе тысячелетий сменяли друг друга системы цивилизаций, являвшиеся отчасти результатом наследия, отчасти — новаций. Мир «воинов и крестьян» VII — XII вв. создал и обновил гораздо больше в области материальной культуры, чем полагали деятели Возрождения, их косвенные наследники, возможно, добавляет автор, потому, что они разучились читать. Но в XIV в. широко распространяется грамотность, сделавшая возможным доступ к наследию античности, которая просачивается через арабскую Испанию, Италию, Византию. «Христианская цивилизация мира, полностью распаханного и заселенного, цивилизация двух наследий (античного и варварского) сама является результатом весьма долгого периода развития. Она черпает свою силу в преемственности истории» (с.133).

Второй раздел «Пространство» посвящен, по преимуществу, анализу данных исторической географии, которая «является давним союзником французской историографии» (с.137).

Неравномерность распределения людей на земле, причем усиливающаяся по мере развития человеческого общества, — первая характерная черта пространства. 50 млн. человек — уровень, предположительно достигнутый в эпоху неолитической революции, -«расселялись группами на крайне ограниченном пространстве в 4 млн.км , «предоставив редкому населению палеолита сотни млн.км2 для охоты» (с.137).

Неравномерное распределение людей в пространстве, отмечает автор, доказывает его независимость от «среды»: «Не пространство диктует распределение людей, а время, то есть история, и в конечном счете человек» (там же). Неравномерное распределение людей находится в тесной зависимости от неравных возможностей производства продуктов питания. Такова вторая характеристика пространства. Это не означает узкого географического детерминизма, ибо за исключением полярных областей и гор, превышающих 5 тыс. и., человек адаптируется ко всему. Неолитическая революций и энеолит — тому доказательство: топкие болота долины Нила, полные рептилий, с 5 тыс. м до н.э. превращаются в самую древнюю плодородную область с плотностью населения 100 чел. на км2.(с. 144),

Автор дает обзор истории распространения основных видов сельскохозяйственных культур на земной шаре — маниоки, кукурузы, зерновых и т.д. Он выделяет 18 растений, которые в эпоху нашей цивилизации обеспечивали продуктов питания населения планеты.

Автор останавливается на истории зернового хлеба, которая «практически совпадает с историей цивилизации» (с.157). Распространение культуры хлебных злаков совпадает, пишет он, с неолитической революцией или переходом от присваивающей экономики к производству продуктов питания. В период 7-6 тыс. до н.э. он появляется в Малой Азии и в Сирии, в период 6-5 тыс. до н.э. — в дельте Нила, вокруг Эгейского моря, в Месопотамии и у подножья иранских нагорий. D 5 тыс. до н.э. зерновые покрывают 2 млн.км в Азии и 1,5 млн. км2 в Европе, проникают в долину Нила; в 3 тыс, до н.э. хлебные злаки покрывают территорию в 12 млн.км2, что составляет более половины территории их распространения в VI в. Только во II и III тыс. до н.э. хлебные злаки появляются в Индии и Китае. В связи с этим Шоню отмечает, что употребление зерновых в форме печеного хлеба, издревле принятое в Средиземноморье, до последнего времени оставалось неизвестным в других местах, например в Китае. Ссылаясь на исследования, проведенные известным историком Ф.Броделем, автор подчеркивает, что история основных продовольственных культур свидетельствует о капитальной роли стран средиземноморского бассейна. Из 18 основных растений — источников продовольствия — 8 были освоены в Средиземноморье, 4 имеют азиатское происхождение, два — африканское, 4 — американское. 10 основных культур, не имеющих средиземноморского происхождения, были акклиматизированы в Средиземноморье и отсюда распространены далее. В хронологическом плане шесть наиболее древних культур средиземноморского происхождения. Юг Малой Азии, Сирия, Месопотамия и дельта Нила стали древнейшими лабораториями человечества. Здесь проходили древнейшие связи с азиатским юго-востоком, Индией и Китаем. «Расположенная между. Сирией и Евфратом область у подножия горы Арарат выглядит как почти несомненная колыбель цивилизации. Увеличенное на севере за счет Европы варваров, Средиземноморье обладает решающим перевесом: оно является родиной или передаточным пунктом всего, что имеет мировое значение (с.177), Этим превосходством, сложившимся уже к VIII в., оно обязано разнообразию растений и животных, поставленных на службу человеку, хлебному злаку -«самому богатому протеинами продукту», тесной взаимосвязи сельского хозяйства и животноводства.

Далее автор переходит к характеристике замкнутых в себе «миров-анклавов», каковым до известного времени являлся и мир христианского латинского запада (в противовес степным кочевникам). К середине VIII в. таких замкнутых, не сообщавшихся между собой общественных систем насчитывалось от 80-до 100 (Индия, Китай, Мезоамерика, Эфиопия и т.д.), не считая бесчисленных мелких. Процесс ликвидации разобщенности человечества в планетном масштабе (desenclavemeat planetaire), начавшийся в XV в., получил подробное освещение в ряде трудов Шоню. В данной, работе автор ограничивает свою задачу включением этого процесса в рамки «самой большой длительности» (la pluslongue duree) (с.221). Хотя в «великих географических открытиях» XV в. немало случайного, сам процесс, приведший к распространению политического влияния и культуры христианского Запада по всей планете, логичен, утверждает автор, ибо более нигде не сосредоточилось столько необходимых для этого средств и возможностей. В числе первых следует назвать демографический фактор — 50 млн. человек на территории 1,5 млн. км2 располагавших определенными техническими достижениями. Производилось достаточно продуктов питания, использовался плуг, трехпольная система земледелия; система коммуникаций расширилась, что позволяло осуществлять перераспределение излишков в районы с плохим урожаем и т.д.

В плане пространства и коммуникаций автор считает возможным наметить два аспекта: увеличение производства, опережающее рост народонаселения, увеличение объема коммуникации. Автор предлагает следующую модель кругов коммуникации: первый круг — это самопотребление в круге радиусом 5 км, т.е. в рамках коммуны; второй круг — региональный рынок; третий круг — крупная торговля, благодаря которой сукна из Италии перевозятся в Англию, хлеб из Бретании в Португалию и т.д., т.е. это рынок в масштабах христианского латинского Запада. Четвертый круг коммуникации приводит к ликвидации разобщенности человечества в планетном масштабе. Его возникновение зависит и от определенной степени технического прогресса. Они возникают независимо как в Европе, так и в Китае. Однако существование «четвертого круга коммуникаций зависит от достаточной прочной исходной экономической базы („больше людей более зажиточных, способных выносить более значительные отчисления продукта“) (с.223), Без этого героические усилия Генриха Мореплавателя, Христофора Колумба и др. не привели бы к освоению новых миров.

При этом, подчеркивает Шоню, не происходит изменения предыдущих кругов коммуникаций, а лишь присоединение новых, „не замена“ а прибавление» (там же).

Установление коммуникаций между изолированными мирами, не ослабляя старых кругов циркуляции, напротив, их стимулирует... способствует росту, поскольку требует новых средств и продуктов. Экономическая история, опираясь на показатели цен и торгово-экономической деятельности, предложила распространить на прошлое флюктуации экономической конъюнктуры, которые изучены экономистами только сейчас. На основе статистических исследований самого крупного морского пути в новой истории (пути, соединяющего Испанию, т.е. Европу и Средиземноморье, с Америкой) была выявлена краткая флюктуация в 3-4 года, в 10 лет; долгая — от 15 до 50 лет, и, наконец, вековая, исследованная Ф.Симианом. Судя по всему, пишет Шоню, эта конъюнктурная динамика существовала и в более отдаленном прошлом, хотя недостаток данных мешает ее выявить. Далее, со ссылкой на Ф.Симиана, Шоню предлагает следующую схему для исследования последствий явления, обозначенного им как desenclavement planetaire. Фаза А беспрепятственного роста, умножения приобретенного, — горизонтального роста — сменяется периодами роста, заторможенного поисками новаций, так сказать роста вертикального — фазой В. Ликвидация территориальной разобщенности (desenclavement) — это процесс, растянувшийся на три века и три фазы — конец фазы А, фазу В и вновь фазу А. Иначе говоря, начало XVI в. совпадает с началом фазы А, которая продолжается вплоть до середины XVII в. и в ходе которой имеют место увеличение цен впятеро, высокая деловая активность, явный рост населения. Основной движущей силой этой высокой конъюнктуры была эксплуатация новых земель.

Благодаря изысканиям ряда историков стало возможным высчитать прибыль от эксплуатации Америки и торговли пряностями. Основные расчеты были произведены автором в его книге «Севилья и Атлантика». В настоящей работе воспроизводятся следующие цифры: в XVII в. в Европу поступило ценностей, эквивалентных 25 000 тоннам серебра. В то же время произведенный в средиземноморском бассейне зерновой хлеб в пересчете на цены того времени составил эквивалент 900.000 тонн серебра. Тогда сокровища Америки и средиземноморский хлеб окажутся в соотношении 1:36 (с.226). Если присоединить к этому другую продукцию, произведенную в Европе, то эту цифру придется увеличить примерно вчетверо.

По отношению к валовой продукции Средиземноморья — Европы, новые земли, согласно подсчетам автора, оказываются в соотношении 1:100, добавляя, таким образом 1% к общему объему европейской продукции в XVI в.

«Но этот 1% поистине фантастичен. Он представляет учетверенную стоимость всего экспорта средиземноморского хлеба в течение века. Если учесть факт, что до включения в систему коммуникаций новых земель хлеб был едва ли не самым важным предметом морской торговли, можно представить себе все значение этих земель... торговля с которыми становится областью развития с XVI в. товарно-денежной экономики» (с.226).

Исходной точкой процесса принято считать соединение средиземноморских коммуникаций с атлантическими, произошедшее в 1277 г., когда генуэзский флот впервые вышел в океан, направляясь в Англию и Фландрию. Именно в XIII в. в Европе совершенствуется форма и оснащение кораблей наряду с другими техническими усовершенствованиями, а также ростом населения, — процессами, следствием которых и явился «мир, насыщенный производителями» (monde plein), согласно терминологии Шоню. Эта фаза Ас ее ростом людей и богатств сменяется фазой В, когда процесс новшеств и изобретений происходит в условиях сменяющих друг друга эпидемий и войн, в результате которых население Европы в 1400 г. составляет лишь 60% от уровня 12901320 гг. Однако именно на эти мрачные времена XIV в.и первых трех десятилетий XV в. приходится и появление новой .техники кораблевождения и расширение торговли.

Для понимания этой парадоксальной ситуации необходимо учесть следующее. Кризис XIV в. с его настроениями смерти и отчаяния, — пожалуй, последний момент в истории Средиземноморья и Европы, когда она рассматривала себя как изолированный «мир в себе», аналогично другим замкнутым «мирам в себе», открытие которых ей предстояло. Разумеется, добавляет автор, бедствия, сократившие население чуть ли не вполовину, огромны, но бедствия, сопровождавшие гибель Римской империи, привели к снижению народонаселения до 30-25%, от первоначального уровня, а в Китае того же времени — вполовину (с.232). Главный же факт состоит в том, что демографический спад в. не разрушил структур «мира, насыщенного производителями», и в этом плане был не концом, а началом нового мира. Более того, кризис XIV — XV вв. скорее укрепил и усилил ряд черт, свойственных этому миру (преобразование семьи, распространение образования, складывание европейской традиции питания с преобладанием животных жиров). Далее автор останавливается на причинах неравномерного участия средиземноморских стран в великих географических открытиях («50% изобретений сделано в Италии, 20% на Пиренейском п-ве, 30%- в северных странах») (с.235).

В результате освоения новых земель европейское экономическое пространство в середине XVIII в. стало гораздо более единым, а рынок — более гомогенным. В нем четко различаются три зоны: центрально-европейская с относительно низкими ценами (от Балтики до Вены), океаническая зона с преобладанием высоких цен и средиземноморская, занимающая промежуточную позицию. Между зонами низких и высоких цен сдвиг равен 6-7, что свидетельствует об интенсивном обмене. Европейское пространство практически интегрировано, заключает автор.

Третий раздел озаглавлен «Человек». Здесь подчеркивается, что из всех общественных наук самой плодотворной для история является демография. Демография насчитывает три века, демографическая история — 30 лет. Поворотным пунктом здесь явилась кризисная ситуация 30-х годов -«падение рождаемости в промышленной Европе ... постарение населения, нарушения в пирамиде возрастов, невозобновляемость поколений, все более негативные коэффициенты воспроизводства» (с.295). Повторение подобной ситуации, добавляет автор, вновь замаячило перед европейским населением, «охваченным с 60-х годов новой волной панического и иррационального страха перед жизнью» (с.295).

«То, что мы называем с 1963 г. исторической демографией, в действительности является скорее демографической историей, то есть формой истории, которая использует для своих целей .информацию, касающуюся населения, преемственности поколений, всю технику и все понятия «демографии — науки современности» (с.296).

Своими решающими успехами историческая демография обязана вводу в оборот такого источника, как приходские книги регистрации актов гражданского состояния, данные которых подвергаются машинной обработке. На основе всей массы уже имеющихся исследований Шоню делает попытку сформулировать некоторое число наиболее общих законов развития населения. Первый закон — это закон роста. С момента своего выделения из животного мира человечество непрерывно растет. В книге приводятся различные вехи роста народонаселения в эпоху неолита: 1 млн. чел. за 12 тыс. лет до н.э., 30 млн. чел. за 1000 лет до н.э.; 250 млн. чел. в начале н.э.; 540 млн. чел. в XVII в.; 1175 млн. в XIX в.; . 2510 млн. в XX в.; 3750 млн. в 1973 г. (с.297).

Итак, рост — неотъемлемая черта «человеческого феномена», однако не следует представлять его прямолинейным и постоянным. Отсюда второй закон — «закон эволюции путем достижения различных уровней культуры и ее последующих мутаций». Каждая мутация «культур» и «цивилизаций» сопровождалась — как причина и как следствие -мутацией в численности. Третий закон — «невозможность нулевого роста» — Шоню выдвигает как ответ на «утопии, разрабатываемые в последние годы в лабораториях Калифорнии и распространяемые с помощью средств социальной коммуникации прогрессистской американской интеллигенцией» (с.298).

Немногочисленные примеры нулевого роста непродолжительны во времени и пространстве — это Япония эпохи Токугава с конце XVII до середины XIX в.; Средиземноморье со II по X в. н.э. (как результат сочетания упадка древних приморских стран и роста варварского населения северных областей).

Главная причина ошибки сторонников нулевого роста народонаселения, по мнению Шоню, — непонимание коренной отличительной черты «человеческого феномена», к которому «не применим закон естественного отбора» .«Поскольку естественный отбор блокирован, рост позволяет избежать относительной перегрузки общественного организма биологически ущербными индивидами...» (с.299). Ибо никакое человеческое общество, сколь бы рудиментарно оно ни было, не решится устранять индивидов, которые в силу возраста и болезней были бы неизбежно обречены на гибель вне опеки группы. «Вот почему гедонистский неорасизм, который устраивает кампании в пользу аборта, требует также и эвтаназии для стариков и неизлечимых больных. В той мере, в какой человеческое общество не подчинено закону естественного отбора, тем менее, чем более оно развито, оно под угрозой краха не может позволить себе роскоши нулевого роста» (там же). Наконец, нулевой рост вводит в жесткие рамки сам процесс передачи культуры, который «требует постоянного расширения базы». «Культура предполагает рост. Она передается правильно, только если основание пирамиды шире, чем ее вершина» (с.300). Четвертый демографический закон ритмичности роста, ослабления периода колебаний’. Исследования свидетельствуют о наличии многовековых колебаний в эволюции народонаселения, не исключающих, разумеется, более коротких. В Европе новая модель роста, при которой колебания сглаживаются, прослеживается после демографического спада с середины Х1У в., до середины XV в., особенно заметного в ее центральных областях. С XVI по XVIII в. сглаживание многовекового периода колебаний постепенно распространяется из центра на периферию. Франция, Италия, Нидерланды, Англия вступают на путь устойчивого роста начиная с середины XV в., периферийная Европа -только с середины XVII в. В заключение автор формулирует закон демографии, «включенной» в определенное общество, культуру. Наиболее изученной в этом плане является европейская демографическая система, с Х1У в. постепенно распространившаяся по всей Европе, а с XVIII в, — и в мире. «Эта система, основанная по преимуществу на позднем возрасте брака, рассредоточении поколений во времени, постепенном распаде многочисленных уз родства и замене их семейной ячейкой; система, представляющая собой идеальную структуру для оптимальной передачи приобретенного и широко способствующая образованию, даст уникальный ответ на вызов, неоднократно возникавшей в ходе истории. В данном случае ответ на вызов — это неизвестный ранее в таком масштабе уровень насыщенности производителями полностью распаханного региона» (с.305).

Демографическая система, сложившаяся в Западной Европе с XIV в., исследована в массе работ, на основании которых ее можно вполне квалифицировать не как элемент «старого порядка» (ancien regime), а как «гигантскую переходную систему» на пути к индустриально развитому миру. Ее первая отличительная черта — сравнительно поздний возраст вступления в брак (25-27 лет). Поскольку сексуальные отношения вне брака строго порицались христианской моралью,

поздний брак служил главным регулятором, ограничивавшим рост народонаселения. Рассматривая культурные, психологические и социальные последствия позднего брака, автор отмечает сознательный выбор супруга, независимость от родителей, укрепление семейной ячейки и самое главное — «переход воспитательных функций от 70-летнего деда к 40-летнему отцу» (с.331), что лучше обеспечивает передачу культурного наследия. Система позднего брака предполагала, как правило, наличие 5-6 человек детей при практическом отсутствии каких-либо мер искусственного ограничения рождаемости, поскольку, считает автор, «для этого не было мотивов». «Традиционная христианская цивилизация» с ее верой в «спасительную силу крещения», в целом способствовали жизнеутверждающим настроениям, пишет он. Феномен позднего брака, заключает Шоню, концентрируя появление потомства не в самом благоприятном для этого отрезке времени, привел к тому, что период отрочества и юности мог быть полнее посвящен обучению. «Эта система есть необходимое, хотя и недостаточное, условие революции в образовании. Более зрелое, более сознательное отношение к материнству также сыграло роль в улучшении качества потомства как в физическом, так и в моральном плане» (с.352).

Система позднего брака (наряду с системой женского целибата, достигавшего в разные периоды от 5 до 10% женского населения) блокировала до 60% потенциальной рождаемости европейского населения. В то же время она была довольно гибкой, достаточно было небольшого снижения брачного возраста, уменьшения перерыва между появлением детей, сокращения детской смертности, чтобы снова начался демографический рост. Иначе говоря, «поздний брак, будучи неосознанным средством против перенаселенности полного мира, оказался источником всех качественные приобретений, положивших начало спирали роста, и прежде всего демографического роста, без которого ничто невозможно в традиционной Европе» (с.352).

Европейская модель, «коренящаяся в традиционно латинском христианстве, противостоит обычной традиционной модели брака, которая опирается на весьма ограниченный женский целибат (от 0,5 до 2% и ранний брак непосредственно по достижении половой зрелости, а иногда и раньше.

Эта структура в основном сохранялась почти в течение тысячелетия с III по XIII в. Фактически все строилось на отделении церковной элиты, соблюдавшей целибат, и массы, от которой требовалось немногое — не допускать злоупотреблений типа брака до достижения половой зрелости, детоубийства, адюльтера и т.д. Кризис этой системы произошел в XIII в. в связи о невозможностью создавать новые семейные ячейки, поскольку все земельные участки уже заняты. Ответом был более поздний возраст вступления в брак.

В заключительных главах Шоню намечает основные направления исследования исторической демографии, которые, в свою очередь, являются составными элементами изучения систем цивилизации. Это, прежде всего, три уровня общения — семья, община, государство. Кроме того, историческая демография лежит «в основе попыток современной истории раскрыть самую суть человеческой жизни, содержание культур, сущность религиозной жизни и, наконец, отношения к смерти» (с.371).

Т.М.Фадеева

Похожие работы