Публикации

История европейской идеи

Книга написана в период активизации усилий по созданию «объединенной Европы» и призвана внести свой вклад в создание общественной атмосферы, благоприятствующая этому процессу. В предисловии, написанном одним из «отцов-основателей» Общего рынка Жаном Моннэ, говорится, что Европа, внесшая столь большой вклад в историю цивилизации и столь «долго претендовавшая на господство над миром, отныне будет стремиться решать свои проблемы на путях объединения всех ее стран в «Европейское сообщество», которое будет поддерживать с СССР отношения мирного сосуществования.

Во введении автор заявляет, что он далек oт понимания Европы как некоего идеального единства, предшествовавшего раздроблению на нации. По его мнению, реальный сдвиг этой области произошел только после 1945 г., когда идея европейского единства стала постепенно овладевать массами,

«Я вижу в ней в гораздо большей степени изобретение графа Коуденхове-Калержи, Ж.Монне, А.Де Гаспери, К.Аденауэра, Р.Щумана и плеяды других известных лиц, нежели феномен, существовавший издревле, Я не думаю, что бог создал Европу, так же как не он создал Францию или Германию. Франция, Германия, Европа — творения людей, и изобретение Европы как политического единства относится к более позднему времени, нежели возникновение Франции или Германии» (с.18). Такая установка вытекает из исторического подхода к проблеме, пишет Дюрозель, ибо «европейская» позиция приводит к экстраполяции в прошлое сегодняшних реальностей. Подобный же смысл имеют и поиски предшественников современной «европейской идеи». Поэтому автор ограничивает свою задачу рассмотрением того, какие идеи складывались вокруг понятия «Европа», взятого в географическом смысле, в различные исторические эпохи.

Уточняя географическое понятие Европы, автор пишет, что ее восточная граница достаточно произвольна (Геродот проводил ее на Дону, де Голль — на Урале) и что, следовательно, на востоке граница Европы «зависит от определения». При Людовике ХШ к ней не относили Россию. Петр Великий, Елизавета, Екатерина II включили ее в Европу... Политическая география наших дней склонна трактовать СССР как «особый мир», говорить о Европе и об Азии «кроме СССР». Сверх того, СССР осуществляет влияние на ряд государств и правительств Центральной и Восточной Европы. Наши современники вольны -выбирать между Европой, которая простирается до Урала или до польско-советской границы, или вплоть до Эльбы, Адриатики и Родоп. Говоря о европейском единстве, выбирают обычно последнее, самое узкое из определений, включая в него при этом Турцию, территория которой расположена в принципе в Азии. В античности Европа, по утверждению автора, оставалась «географический понятием». Ни греческие полисы вокруг Эгейского моря, на юге Италии, ни огромная Римская империя не думали о Европе как о политической целостности. Современные европейцы обязаны древним грекам, прежде всего, самим названием «Европа», которое, хотя употреблялось нечасто, но никогда не оспаривалось. Кроме того, европейцы обязаны древним географическим определением Европы, «достаточно произвольным на северо-востоке», черта, по замечанию Дюрозеля, присущая этому определению и в наши дни.

Таким образом, Европа есть «в гораздо большей степени произведение людей, нежели природа» (с.41), и вклад древних в нашу нынешнюю концепцию — это вклад их культуры. Исторически эта культура обосновалась в Европе, вернее на географически ограниченном участке традиционной Европы. При этом древние распространили свою культуру и за ее пределы — в Азию и Африку. Никто при этом не думал о том, что произойдет постепенное перемещение Европы в северо-западном направлении и в IX в. возникнет новая целостность, более близкая современной Европе.

На основе анализа немногочисленных текстов автор показывает содержание понятия «Европа» в средневековье. Автор отмечает нарождающуюся солидарность «европейцев» против арабских захватчиков. Коронование Карла Великого произвело глубокое впечатление на современников, которые называли новую империю «христианской» и «европейской», но в то же время и «западноевропейской». В противовес этому Анна Комнина, дочь императора Алексея, определяет Запад как-совокупность варварских наций, которая простирается от Адриатического моря до Геркулесовых столпов«; по этой причине в ее времена «вся Европа, покинув свой подвергшиеся нападениям пределы, внезапно перенеслась в Азию» (с.50). Варварские набеги били направлены против «Европы», и поэтому они привели к укреплению солидарности «европейцев». В то же время и варвары, обращаемые в католическую веру, ассимилировались как европейцы. Когда немецкая династия Оттонов попыталась реконструировать империю Карда Великого в X и XI вв., они стремились распространить ее на «всю Европу».

В то же время Европа, понимаемая как «западное христианское общество», уже не могла зависеть от одного повелителя. Как показывает последующая средневековая история, все усилия по достижению единства со стороны императоров или пап наталкивались на противоположную тенденцию, связанную с консолидацией государств (с.57). Помимо того, глава западного христианства не избегал отождествления последнего с Европой, претендуя на мировое влияние. Примерно с ХУ в. начинается новая эра, когда важнейшим явлением на мировой арене становится соперничество государств. В это же время происходят великие географические открытия, и европейцы обнаруживают, что Европа — этот «центр мира», географически занимает ничтожное пространство, к тому же в христианском сообществе, населяющем это пространство, происходит раскол. Таким образом, от христианского сообщества до Европы путь довольно долог. Самым опасным событием этой эпохи, поражавший умы современников, было наступление турок, взявших в 1453 г. Константинополь, на европейскую территорию. Они захватили континентальную Грецию, достигли берегов Адриатики, среднего Дуная и Венгрии, нанесли ущерб владениям Венеции. Все это способствовало вызреванию общеевропейской идеи единого фронта против турок, которая, однако, оставалась нереализованной. Касаясь концепции Европы, сформулированной. Людовиком XIV в его мемуарах, автор оспаривает точку зрения, согласно которой французский король стремился нарушить европейское равновесие, дабы обеспечить свою гегемонии. Он оставался в рамках европейского равновесия, которое снизилось к тому времени и между великими державами. Автор показывает внутреннее противоречие этой системы равновесия, которое король усугубил своей политикой: абсолютный внутренний суверенитет (вклю­чающий военные победы) и понятие Европы, условием существования которой является система равновесия. «Интересы Европы», «мир в Европе» — постоянные выражения королевского словаря. В то же время он ставит превыше всего могущество Франции.

Людовик XIV ни в коей мере не был предшественником новой концепции Европы. Это представитель своей эпохи, сторонник европейского равновесия в эпоху абсолютной монархии. Лишь на более скромном уровне мыслителей и писателей к концу его долгого царствования возникают новые идеи, связанные с более глубокими процессами. Пока же Европа еще в течение века останется Европой государств, объединенных высшим, хотя и не очень ясным интересом — соблюдением равновесия власти" (с.102).

Автор констатирует «кризис европейского сознания» в умах в период 1680-1715 гг., важным элементом которого явилась смена идеи «христианского общества» идеей Европы, которая входит в повседневное употребление. Европейские мыслители перед лицом расширяющихся географических горизонтов стремятся самоопределиться по отношению к остальному миру. Существует, как писал в 1783 г. Шлецер, европейское общество, отличающееся от других: это область, где господствуют право и свобода, тогда как в Азии царит деспотизм. Этот тезис разделяют Монтескье и Вольтер. Европа, за исключением Москвы, — «это большая республика, разделенная на множество государств — монархических, смешанных, аристократических или народных, но соответствующих друг другу, основанных на одной религии, хотя, и разделенной на множество сект, имеющих одни и те же принципы общественного и политического права, неизвестные в других частях мира». «Обширной республикой» называет Европу Тюрго, который в противовес другим «философам» восхищается средневековыми корнями Европы оценивает ванную роль, которую играет в ней христианство | (с.111).

Немалое внимание уделяется и такому феномену, как признание России частью Европа. В XVII в. Россия еще существует изолированно, и Людовику Х1У не приходит в голову считать ее европейской державой. Когда император Максимиллиан отправил миссию Герберштейна в Московию, тот по возвращении заявил, что он чувствовал себя в Азии, а не в Европе. Впрочем, московское правительство, в свою очередь, опасалось «католической ереси».

Несомненно, пишет Дюрозель, что русские представлялись Западу полуварварским населением, о .котором мало что знали. Однако Россия мало-помалу усиливала свои связи с Европой, поскольку нуждалась в западной технологии для разработки своих полезных ископаемых и развития промышленности для нужд обороны.

Путешествия Петра I в Европу в I897-1698 гг. сыграли важную роль в его решении осуществить европеизацию страны. Не входя во все подробности оценки последней, автор пишет, что «русская армия достигла уровня лучших западных армий» и что уже этого было достаточно, чтобы Россия была признана европейскими суверенами (с.114).

В книге рассматривается, каким образом ведущие умы того времени расценивали «вступление» России в Европу. Наименее благосклонно отнеслись к этому Монтескье и Руссо. Признавая за Петром I определенные заслуги, Монтескье все же считает Россию деспотической страной, хотя и в меньшей степени, нежели Китай, Японию. Однако насильственная европеизация, предпринятая Петром I, была, на его взгляд, излишней: в ходе предыдущих столетий Русь была отрезана от Европы искусственно, и Петр лишь восстановил естественный процесс. «Лёгкость и быстрота, с которой политизировалась «эта нация, — писал Монтескье, — вполне показали, что государь был о ней слишком плохого мнения и что этот народ не был так дик, как думали... Изменение облегчалось тем, что прежние нравы были чужды климату, будучи привнесены завоеваниями и смешением народностей. Петр I, придав европейские нравы и манеры европейской, по сути дела, нации, обнаружил в ней способности, которых сам не ожидал» (с.115), Руссо, напротив, видел в европеизации России скорее имитацию, а не подлинное преобразование, до которого она еще не дозрела. Наибольший интерес представляет реакция Мольера, который переписывался с Екатериной и сочинил «Историю Российской империи при Петре еликом», в которой выразил свое восхищение военными победами России и успехами в области наук и искусств. Помещая Россию в Европе, он предлагает новое определение для земель от Балтийского моря до Китая — «арктические или северные земли» Петр Великий, пишет Вольтер, обеспечил России «ее огромное влияние в делах Европы», которого она ранее никогда не имела (цит. по с.117).

В Италии выход России на европейскую арену также был расценен скорее положительно. В 1710 г. С.Малъфеи писал, что Россия составляет часть Европы, хотя и с институтами, слишком отличающимися от «самых известных наций», чтобы считаться полноправным членом. Ф.Альгаротти считал, что «благодаря Петербургу и Кронштадту открыто новое окно в Европу: он восхищается мощью русской армии, культурой офицеров располагающих в походе целыми библиотеками. «Можно сказать, что русские, у которых письменность возникла позднее, чем у других народов Европы, наверстывают упущенное время» (цит. по с.П7). Однако высказывались и более суровые оценки. Альфьери, высмеивая оптимистические суждения Вольтера, называет Екатерину II «великой самодержицей», под гнетом которой народ стонет в рабстве (цит. по с.117).

Автор останавливается на феномене космополитизма европейских интеллектуалов, которые «нередко рассматривали идею родины как своего рода варварский пережиток» (с.118). Французский язык становится средством общения для всех народов Европы и языком дипломатии. Образцом философа-космополита автор считает Вольтера, приводя следующее его рассуждение: «Чтобы быть хорошим патриотом, надо, к сожалению, стать врагом остального человечества... Желать величия своей страны — значит желать зла ее соседям. Тот, кто желает, чтобы его родина никогда не была ни больше, ни меньше, ни богаче, ни беднее, будет гражданином вселенной» (с.120). Космополитизм Вольтера носит открыто европейский характер. Для философов XVIII в. вполне естественно называть себя, прежде всего «людьми», затем «европейцами». Однако принадлежность к «родине», к «нации» их скорее отталкивала. Автор подчеркивает взаимосвязь между европейским космополитизмом и утопическими «планами всеобщего мира» (У.Пени, Дж.Беллерс, аббат де Сен-Пьер, Дж.Бентам, И.Кант). Как и его предшественники, Кант предлагает всеобщую конфедерацию европейских государств, отказ от тайной дипломатии, постоянной армии, использования силы при разрешений конфликтов. В то же время его система основана на весьма новой идее, согласно которой дня обеспечения всеобщего мира государственные режимы должны быть республиканскими, когда требуется согласие граждан на войну. Проект выдающегося философа имел огромное влияние на американского президента Вильсона. Однако европейский космополитизм оказался достаточно верхушечным явлением: подъем национального самосознания народов вызвал реакцию против «французской Европы» интеллектуалов. Французская революция способствовала распространению в мире идеала права народов на самоопределение и создание глубокой народной поддержки, которой не хватало национализму интеллектуалов. В истории идеи Европы появление национализма сыграло поворотную роль: отныне не только суверены, но и народы участвуют в конфликтах. «Государственный интерес» становится еще опаснее, когда он опирается на народные страсти. Разобщенные государства и нации подчас заставляют забыть о «европейской идее», которая тем временем претерпевает глубокие преобразования.

Рассматривая наполеоновскую попытку объединения Европы, автор указывает, что в течение 25 лет революционная Франция своими идеями и действиями существенно поколебала традиционную структуру Европы. Она вызвала реакцию двух типов — реакцию сторонников «старого порядка» и реакцию национальную. На этом фоне «гегемонистская» Европа Наполеона выглядит «гигантской случайностью». Если Людовик XIV стремился быть лишь «первым среди равных», то Наполеон хотел ыть «властелином всего». «Для него хороши были все аргументы и все методы: сила, согласие, более или менее очевидное, народов, или полное пренебрежение национальным чувством... Эта гегемонистская Европа была эфемерной» (с.185).

Представители старой Европы выиграли долгую 25-летнюю войну с революцией и Наполеоном. Однако восстановление политической ситуации, существовавшей до 1789 г., оказалось невозможным. На Венском конгрессе I814-I8I5 гг. проявились ведущие идеи нового европейского мироустройства. Представитель Франции Талейран настаивал на соблюдении принципов, которые сводились к соблюдению легитимности и европейского равновесия. Иначе говоря, первый долг состоял в тем, чтобы передать все европейские территории их законным суверенам, будь то монархи, церковные власти, свободные города или прежние республики. Речь шла о возвращении к традиции, однако следовало к ней добавить еще кое-что -«гарантию» принципов. Венский конгресс утвердил эти принципы в своем финальном акте от 9 июня 1815 г., ставшем «первой территориальной хартией Европы, документом, определяющим состояние владений каждого государства, основывая его на гарантии подписи восьми великих держав, которое может быть изменено лишь по всеобщему согласию» (с.196).

Автор показывает, что ни «Священный Союз» (26 сентября 1815 г.), ни «европейский концерт» (периодические конференции суверенов по обсуждению «общих интересов», «мира и процветания» народов, собиравшиеся до 1825 г. и затем сменившиеся «конференциями послов») не могли внести решающих изменений в европейскую структуру. «Интересы» держав постоянно превалировали над «принципами». За постоянными разговорами о Европе скрывалось в действительности соперничество, борьба влияний и амбиций. Основным же противником «Священного Союза», уже ослабленного «эгоизмом» государств, стал национализм. С 1815 по 1871 г. под его знаменем добились независимости ряд народов, ранее подчинявшихся Османской империи — сербы, греки, румыны, болгары. Австрийская империя после получения Венгрией автономии превратилась в Австро-Венгерскую монархию (1867). На волне национализма происходит объединение Италии (1870) и Германии (1871). Карта Европы 1871 г., таким образом, глубоко отличается от карты 1815 г., «и национализм является источником всех изменений» (с.209).

Однако в 1871 г. это еще далеко не Европа наций. Оба восстания в Польше (в I830-I83I и в 1863 гг.) были разбиты, равно как и восстания славянских народов Австро-Венгрии. Греция, Сербия, Румыния, Болгария и другие — пока еще нации в зародыше. Новая и могущественная сила — национализм — многолик, и происхождение его сложно. В нем сыграли роль и новые учения, и реакция против наполеоновского империализма, и интеллектуальные источники. В этой новой перспективе миллионы людей презирают Европу суверенов, стремятся ее разрушить. Волна революций усиливается — в 1820-1821 гг. в Испании и Пьемонте, в 1830-1831 гг. -во Франции и Бельгии, в 1848 г. — в ряде европейских стран. Однако национализм противоречив: одни во имя собственной нации готов презирать и подчинять другие народы; другие, напротив, полагали, что преобразование исторической Европы в Европу наций повело бы ко всеобщему удовлетворению; третьи, наконец, заговорили о «Соединенных Штатах Европы».

Рассматривая проблему: Россия и Европа, Дюрозель пишет, что в течение XIX в. участие России в европейских делах становилось все более активным. Более того, оно укреплялось в политическом плане: Россия — полноправный, участник «европейского концерта», она вмешивается во все дела с тех пор, как казаки дважды вступали в Париж. Подчинив себе часть Польши, она оказалась в центре Европы. Ее дипломаты, ее армия находятся на вполне европейском уровне. Тем не менее, проблема остается: действительно ли Россия принадлежит Европе? Где восточные раницы Европы? Для западных европейцев внутренний аппарат царистского государства столь же чужд, насколько внешнеполитический аппарат близок. «Самодержавие без каких-либо ограничений, правление путем указов во всех отношениях далеки от авторитарной империи Наполеона III, где по крайней мере есть конституция, всеобщее голосование, выборная ассамблея, и тем более от Германской империи 1871 г. с ее канцлером и Рейхстагом. Равенство перед законом, повсюду восторжествовавшее, по крайней мере теоретически, в Западной Европе, не существует в России. Конечно, отмена крепостного права в 1861 г. означает продвижение к „либерализму“. На практике Россия остается страной деспотизма, неравенства и угнетения... Наконец, Россия к 1900 г. оказалась в стороне от большого движения индустриализации, которая глубоко преобразует 3ападную Европу» (с.227).

Неудивительно, пишет Дюрозепь, что споры о том, является ли Россия европейской страной, волнуют умы и русских и западноевропейских мыслителей. Крымская война (1854-1856), в ходе которой три страны — Англия, Франция, Пьемонт — внесли поражение царизму, внесла новое оживление эту полемику. Автор останавливается на споре славянофилов и западников, подчеркивая что при всем различии их позиций они сходятся в двух пунктах: Россия одновременно принадлежит Европе и выходит за ее пределы; в то же время, именно ей суждено в будущем «спасти», «возродить» Европу.

Из всех русских авторов наилучшим образом двойственность положения России выразил Достоевский. Большинство русских писателей, отмечал он, убеждено, что Европа деградирует и что России предназначено спасти ее, что Россия с ее панславизмом служит всему человечеству, что она необходима ему. Однако разделяют ли это мнение западные европейцы? Сегодня они готовы считать, что Европа простирается до Урала, но не изменятся ли их взгляды, когда они осознают это спокойное, уверенное и угрожающее стремление к гегемонии? (цит. по с.230). Автор отмечает признаки осознания этой опасности среди европейцев. Кавур в речи от 6.II. 1855 г. заявил, что Россия питает неодолимое отвращение к либерализму и что поэтому ее победа была бы опасна для европейской свободы. Сент-Бёв, Токвиль, Шевалье, Мишле и др. отмечают растущее могущество двух стран — России и Америки. По словам М.Шевалье, «что станется с нами, французами, англичанами, народами Пруссии и Австрии, через три столетия, а возможно и через век? Кто сможет утверждать, что ветер с севера, найдя нас раздробленными, ослабленными междоусобной борьбой, не вынудит нас склонить голову, которую мы держим так гордо и высоко? Кто может сказать, что два юные колосса, которых разделяют два берега Атлантики и которые соприкасаются на побережьях Тихого океана, не разделят вскоре господства над миром?». Для Токвиля, Шевалье, де Кюстина опасность Европе в первую очередь исходит из России. По мнению последнего, «Россия видит в Европе жертву, которая рано или поздно станет доступна ей из-за наших разногласий... » (цит. по с.232). Мадзини считает возрождение славянских наций необходимым, однако Россия должна направлять свою активность на Восток. Разговоры о «русской опасности», пишет Дюрозель, несомненно, отражали сомнения о европейской принадлежности России. Однако беспокойство понемногу рассеялось no мере того, как царский режим все более обнаруживал свое бессилие в плане превращения России в современное государство: «Не может господствовать над Европой тот, кто сам не производит своих ружей и пушек» (с.232). К тому же угроза гегемонии к концу столетия в гораздо большей степени исходила от Германии Бисмарка и Вильгельма П. Франция заключает союз с Россией, включая ее тем самым в «европейскую семью».

Похожие работы