Публикации

T.1. Дивалд Г. Претензии на зрелость: 1400-1555 гг.

Шеститомный труд «История Европы» подготовлен западногерманским издательством «Пропилеен». В его создании принимали участие историки нескольких западноевропейских стран, преимущественно ФРГ. Каждый том написан одним автором. В реферате первого тома освещаются общие историографические положения, методологические и методические принципы, лежащие как в основе всего издания, так и каждого тома в отдельности.

Представляя труд в целом, издательство обращает внимание, что «впервые после эпохи историко-философского, социологического и идеологического переосмысления прошлого здесь вновь изложена история, так как если бы читатель никогда ранее не слышал о Колумбе и Валленштейне, Наполеоне и Эйнштейне» (см. рекламный вкладыш к тому).

Издание не имеет общего введения, в котором характеризовались бы его основные задачи. Автор каждого тома формулирует их каждый раз как бы заново для своей эпохи. Так, проф. Эрлангского ун-та (ФРГ) Гелъмут Дивальд постулирует необходимость представить ход исторических событий в рамках упорядоченной хронологии, но при этом предостерегает от излишнего педантизма, который может привести к искажению картины. Цифровая документация, периодизация эпохи, соотношение сил, взаимосвязи и влияние — весь этот материал, безусловно, требуется для уяснения существа процессов, происходивших в прошлом. Однако, «кто в них стремится видеть большее, чем только вспомогательные средства, тот поступает так в ущерб фактам и их уяснению» (с.8). Характеристики исторических эпох, по мнению Дивальда, являются не чем-то застывшим, а «формулами приближения». Их характер и рамки, которыми они ограничены, видоизменяются по мере того, как в поле зрения исследователей вводятся новые исторические оценки. Тогда становится необходимой корректировка нашего знания об определенном периоде или целой исторической эпохе. Подобные коррективы, считает автор, не должны носить конъюнктурного характера, быть обусловлены политическими соображениями сегодняшнего дня. Традиционные обозначения «античность», «средневековье» и «новое время» давно уже низведены специалистами до уровня паллиативных и шаблонных наименований. Вместе с тем никому не удалось ничем заменить эту схему последовательно сменявших друг друга исторических эпох. «Эта невозможность содержит стыдливое признание. ... что основные этапы прежней истории Европы в основном правильно обрисованы этим членением» (е,9). Вопрос сводится лишь к тому, как датировать смену эпох. С одной стороны, отмечает Дивальд, эпохи начинаются и завершаются не какими-то конкретными, жестко обозначенными датами. Но, с другой, при помощи четко определенных дат возможно нагляднее представить основные стадии процесса изменений, смены одной эпохи другой.

Например, начало нового времени часто связывается с датой — 29 мая 1453 г. — днем, когда Константинополь был завоеван Османской империей, или с открытием Америки Колумбом в 1492 г. Широко признанным рубежом является и 1500 г. — апогей эры географических открытий. Незадолго перед этим, как прямое следствие открытия Колумба, Португалия и Испания достигли соглашения относительно прав на владения на еще не исследованном континенте. Принимая во внимание все эти чисто внешние обстоятельства, пишет Дивальд, 1500 г. может быть выделен как начало новой эпохи, но, по существу, этот выбор более чем произволен. По его мнению, значительно точнее «начать» новое время столетием раньше: около 1400 г., после победы османов на Косовом поле в 1389 г., в период наивысшей кризисной точки Великой Схизмы (Grosse Schisma) -апогея военно-политического столкновения Запада и Востока. Дивальд датирует рамки первого этапа в развитии нового времени от битвы при Косове до середины XVI в., которая отмечена Аугсбургским религиозным Миром, низложением Карла V, апогеем судоходного сообщения между Испанией и Америкой. Если в основу периодизации положить не конкретные даты, а развитие важнейших наднациональных движений, то этот этап простирается от Великой Схизмы вплоть до первой фазы Реформации, «Соответственно этому первые контуры нового времени Европы выступают в XVI в., но последние ростки средневековья простираются вплоть до времени Карла V» (с.10). Тематическое содержание этого этапа в развитии нового времени обосновывается важностью религиозных проблем: распад единства церкви в XVI в. представляет собой продолжение и последний взрыв в развитии ситуации, возникшей накануне и в ходе Великой Схизмы.

Как и точная датировка, проблематичным является вопрос о значимости эпохи. Вообще, пишет Дивальд, термин «средневековье» используется исключительно по отношению к истории центральной и Западной Европы, при этом в большинстве случаев происходит подтасовка фактов, особенно, когда утверждается, что история Европы в основном развивалась в указанных регионах. По мнению Дивальда, Л. Ранке оказал исторической науке медвежью услугу, назвав один из своих трудов «История романских и германских народов. С тех пор История Европы отождествлялась буржуазной историографией с водоворотом событий, происходивших в этом регионе, в то время как все остальные части континента — Византия, Османская империя и Россия представляли собой вторичные элементы Европы. «Однако в наши дни невозможно уже игнорировать большую роль, которую играли Османская империя и Россия в системе европейских государств этого периода; нельзя скрыть, что единая культура континента в XV и XVI вв. охватывала Восточную и Юго-Восточную Европу (Ostmittel-Europa), а с точки зрения художественного творчества и Жизненной силы (Vitalitat) Москва и Константинополь обладали собственным центром тяжести, который находился на одинаковом удалении от европейских метрополий» (с. 10). Доказательством политической значимости названного региона могли бы служить уже попытки заключения союзов между Францией и Османской империей против испанских Габсбургов, с одной стороны, и аналогичные усилия Москвы и Вены, направленные против Парижа, — с другой.

Константинополь, развитие Византийской империи, события в России и в восточной и юго-восточной части Средиземноморья на протяжении более столетия являлись для историков вопреки всем фактам феноменами, которые почти ничего не имели общего с Европой. Поэтому, пишет Дивальд, представлялось логичным, что в истории этих регионов и государств нет никаких рубежей, которые бы оправдывали в общепринятом смысле периодизацию, соответствующую централь, но — и западноевропейскому средневековью. Однако эпохи в истории Европы не могут иметь столь узкие пространственные ограничения. Абсурдным является сверхабсолютизация эпох в истории Европы в духе трехчленной схемы (античность-средневековье-новое время). История Византии не соответствует традиционной характеристике средневековья, трехчленная схема отрицает культуру и политическую экспансию ислама, не обращает внимания на тот факт, что еще к началу XI в. центр Европы находился не в Риме или Париже, а в Кордове, резиденции Омейядов в Испании. Византия, ислам и Россия выпадают только из традиционного членения эпох, но не из исторического развития Европы. Их история полностью и неотторжимо относится к европейской истории. Европа — широкое понятие: она охватывала Западную Европу, находившуюся под влиянием западной части Римской империи, так же как и восточно-римско-византийский, а позднее исламский Восток, не говоря уже о территории Русского государства.

Жесткая трехступенчатая схема подводит к ошибочному выводу, будто бы в последние полтора столетия буржуазная историография оперировала только европоцентристским представлением о мире. В действительности же, это относится только к явно христиански ориентированной историографии, которая изображала католический Рим в качестве центрального пункта всего мира. По мнению Дивальда, «коррекции в настоящее время необходимо подвергнуть только это специфическое сужение, а отнюдь не тот факт, что от первых египетских династий вплоть до нашего столетия всемирная история не самом деле была не чем иным, как историей, которая протекала на Европейском континенте и в граничащих с ним областях, прежде всего в районе Средиземноморья, — историей, которая взяла начало в Европе и в которой воплотилась прежде всего Европа, если не сказать: только Европа» (с.1011). Уже в первые четыре столетия н.э. христианство не являлось феноменом Центральной Европы, а было распространено также в Передней Азии и Египте. Августин — крупнейший теолог до Фомы Аквинского, был нумидиец.

В выражении «европоцентризм», отмечает Дивальд, скрывались горькие упреки, которые выдвигались на протяжении вeков против европейской историографии. «Европоцентристская историография имела провинциально-западноевропейскую ориентацию, ее кругозор не выходил за пределы горизонта, видимого с колокольни Св.Петра в Риме» (с.II). Даже то, что преподносилось ею под этикеткой «всемирной истории», получило свое благословение только в соответствии с папским «urbi et orbi». Эта смесь самолюбования и эгоцентризма являлась особенностью не только откровенно христианской историографии. Она отличала и историков другого направления, находившихся под влиянием «нового гуманизма», для которых Западная Европа являлась центром мира, а вся внеевропейская история якобы была связана только с событиями второстепенного и третьестепенного значения. Поэтому, приходят к выводу Дивальд, «европоцентризм — это высокомерие плюс наглая заносчивость, плюс идеология» (с.II). Вместе с тем необходимо констатировать, что в настоящее время в мире нет народа или, государства, вне зависимости от континента, чьи животрепещущие проблемы не были бы переизданием или разновидностью европейских проблем: вопросы индустриализации, демократии, социализма, национальной независимости и индивидуальной свободы. В связи с этим универсально-исторический подход должен в современных условиях исходить из того, что решающие направления в развитии и наиболее важные движущие силы обусловлены и окрашены европейской историей. Если, полагает Дивальд, это обстоятельство упускается из виду, то всемирная история неизбежно сводится к набору различных национальных историй. Благодаря Европе возникло глобальное историческое пространство, Европа сформировала его структуру и основу, и лишь в Европе развилось историческое сознание" (с.II). Поэтому история «европейской эры» является фундаментом любой всемирной истории. История других континентов зависела от развития и решений «европейской эры». Приоритет Европы здесь не является дискуссионным. При этом под «первенством» отнюдь не подразумевается определенная субординация. То, что все важные импульсы и движения брали начало в Европе, особенно контрастно проявлялось в те эпохи, которые впервые выдвинули претензию на «зрелость». Время от Великой Схизмы до Аугсбургского религиозного мира изобиловало наличием самых различных и противоречивых феноменов. Жесткое давление необходимости в такой же мере присутствовало в нем, как и поднимающееся ощущение неограниченной духовной и политической свободы.

XV век резко выделяется из предшествовавших столетий. Средневековье находилось во власти противоборства между универсализмом и партикуляризмом, между религией и территорией (государственными принципами). Вместе с тем, несмотря на всю резкость противоречий, этот антагонизм был в средние века относительно сглажен. Хрупкость этого равновесия обнаружилась только в ходе его разрушения. Государство выдвинулось в качестве самостоятельной величины, опираясь на помощь княжеской власти. На переднем плане оказалась борьба за усиление партикулярных территорий. В рамках Германской империи этот процесс протекал особенно сложно и длительно, представляя собой своего рода особый случай по сравнению с другими государствами. Церковь на этой фазе несомненно все еще занимала господствующее положение. Однако ведущая тенденция развития была связана не с усилением ее влияния, а, напротив, с его ослаблением.

Весь комплекс происходивших перемен предстал в качестве разрушительного процесса. Вне зависимости от терминологической нюансировки, связанной с понятием «закат» или упадок, «несомненно, что направленность общеевропейского развития с конца XIII до начала XV в. не носила восходящего характера, не была ориентирована на прирост, расцвет, стимул, благосостояние, на экспансию и процветание в широком смысле» (с.12). И хотя именно в этот период начинает зарождаться нечто совершенно новое, однако потрясения, через которые было суждено пройти Европе, полностью оттеснили любые новации. Своего рода сейсмограмму этого времени составляли: Авиньонское пленение пап, Столетняя война, голод и эпидемии, апогеем которых явилась чума 1348-1349 гг., Крестьянское восстание во Франции 1358 г., Жакерия, Великая Схизма I378-I4I7 гг., восстания в Англии и Франции 138I-I382 гг., сенсационная победа граждан Швейцарии над австрийскими рыцарями в 1386 г. при Земнахе, битва на Косовом поле в 1389 г. и, наконец, поражение венгерского короля Сигизмунда в битве с турками в 1396 г. при Никополисе.

В подобных условиях стагнация была особенно характерна для торговли и финансов. Монархи практиковали искусственную инфляцию, осуществляя в широких масштабах порчу денежной монеты. В то же время именно в этот период происходят преобразование всего финансового дела. Деньги превращаются в самостоятельную величину.

Дивальд указывает на необходимость рассматривать и Европейское экономическое развитие как преимущественно единый процесс, хотя это и противоречит общепринятым еще в 50-е годы представлениям. Разумеется, региональные различия имели место всегда и в каждой сфере. «Все-таки, в XIV- XV вв. они были не столь велики, чтобы историк был вправе вести речь о расщеплении Европы на три или четыре крупных района, отделенных друг от друга как совершенно независимые единицы (с.12). В действительности, все обстояло наоборот. Именно в ХУ в. повсеместно наблюдалась взаимозависимость и конвергенция торговли, экономики, финансов, внешней политики, развития религии и духовной жизни.

Дивальд подчеркивает, что при изложении материала в томе в равной степени уделено внимание духовно-религиозной, культурной, социально-экономической и политической жизни. Труд представляет собой опыт энциклического отображения эпохи, в рамках которого последовательность исторических событий столь же мало обязательна, как и хронологический стержень. Предыстория европейской эпохи начинается, по мнению Дивальда, в XV в. и завершается в XV в. Завоеванный в последующие периоды суверенитет (на микро- и макроуровне) не был бы возможен, если бы в описываемый период не были «открыты» отдельные способы его проявления, не выдвигалась претензия на зрелость. Это сознание и эта самоуверенность, полагает автор, могли получить развитие только потому, что динамическое начало, стремление к изменению является определяющим в процессе самосовершенствования человека. В XV в. перманентное изменение проявляется как основной антропологический момент. Дивальд считает ошибочным рассмотрение человеческой деятельности только через призму определенных общественных условий. Подобный подход, по мнению Дивальда, в значительной степени сводит на нет неопределенное начало в человеческом поведении, ставшее фактором сознания и наложившее большой отпечаток на поведение в ту самую историческую эпоху, которая стала дебютом новой истории Европы.

Структурно первый том новой истории Европы расчленяется на следующие основные разделы: положение церкви; Столетняя война; Габсбургская империя; княжеский двор в Италии; Милан и Рим; династия Медичи; Возрождение античности; Османская империя в Европе; Россия — «Третий Рим», капитал и война; торговые пути, географические открытия, экспансия; светское и секуляризованное государство (Испания); политика как искусство невозможного: Макиавелли и Максимилиан I; великий протест (в церкви;; империя «вечного солнца» (франция). Том содержит также обширное документальное приложение (карты, диаграммы, таблицы), снабжен справочно-библиографическим аппаратом.

Похожие работы