Публикации

Т.6. Брахер К.-Д. Европа в состоянии кризиса: внутриполитическая история и международная политика после 1917 г.

Монография одного из наиболее крупных специалистов на Западе по истории и теории германского фашизма и одного из представителей реакционного направления в современной западногерманской историографии, профессора Боннского ун-та (ФРГ) представляет собой расширенное и дополненное издание шестого тома «Propylaen Gesсhichte Europas», вышедшего в 1976 г. под названием «Кризис Европы 1917-1975». В работе, написанной в проблемно-хронологическом ключе и имеющей обобщающий характер, сделана попытка сопоставить внутренние структуры европейских стран в исторической динамике и показать их взаимосвязь с международными перспективами развития нашей эпохи. В ней использованы обширная историография по данной проблеме, а также многочисленные труды самого автора.

Со времени первой мировой войны, отмечав: Брахер, ранее определяющая роль Европы в мировой политике становится все относительнее, что объясняется возрастанием удель­ного веса внеевропейских держав, таких как США, позднее Япония, но, прежде всего внутренней слабостью континента, причем как стран-победителей, так и побежденных. Попытка преодоления разрушительных последствий первой мировой войны в ходе заключения серии мирных договоров I9I9-I920 гг. и создания основы для восстановления Европы путем институализации мирного порядка с помощью Лиги наций и гарантийных соглашений потерпела неудачу. «Косвенным образом и в мирное время продолжалось состояние войны» (с.18). Брахер утверждает, что интерпретация периода с 1914 по 1945 г, только как «межвоенного», как современного варианта Тридцатилетней войны верна в том отношении, что вторая мировая война зародилась в голове развязавшего ее Гитлера прежде всего как всемирно-историческая «корректура» поражения Германии в 1918 г. Правда, подобная трактовка должна не только принимать во внимание принципиальное отличие 1914 г. от 1939 г., но и структурные различия обеих мировых войн. Еще более важным является то, что эпоха мировых войн сделала относительным и даже устранила классическое разделение между внутренней и внешней политикой в той же степени, это имело место ранее только в эпоху великих революций, особенно французской" (с.18). В данном же случае идет как о разрыве с традиционной политикой, основывающейся на дипломатии, так и одновременно об идеологизации политики революционной эпохи. Первая мировая война, вылившись в острую экономическую, социальную и идеологическую конфронтацию, явилась водоразделом для крупнейших антагонистических течений XX в., к которым автор относит «коммунистическое, демократическое, фашистское» национал-|социалистическое" движения.

По мнению Брахера, ретроспективно можно выделить пять периодов, в рамках которых произошел сначала последний «взлет» Европы, а затем ее всемирно-исторический закат. Рубежи этих периодов приходятся на 1917, 1933, 1945, I960 гг. В первую мировую войну и предшествовавший ей период развитие шло исключительно под знаком борьбы за гегемонию в Европе и равновесие в империях, война была европейской. Вступлению в нее США означало всемирно-исторический поворот. В условиях этой новой расстановки сил I9I7-I9I8 гг., сделавшей возможной и социалистическую революцию в России, берет свое начало «оспариваемое послевоенное устройство». Промежуточный период, связанный с безуспешными попытками найти решение международных проблем, завершился в 1933 г. в ходе постепенно нараставшего кризиса порядка, установленного в Версале, что свидетельствовало о подъеме империализма новой формации и сигнализировало приближение нового мирового конфликта невиданных масштабов. В конечном счете, вторая мировая война, в которой борьба за гегемонию в Европе еще выступала в качестве одной из основных движущих сил, перешла в эпоху мировой блоковой политики в деколонизации. Расколотая Европа превратилась из субъекта в объект мировой политики. Понятия «холодная война» и «третий мир» обозначают основные сферы напряженности и тенденции развития, которые простираются от начала второго послевоенного периода и до наших дней. Именно на рубеже 50-х и 60-х годов имело место глобальное развитие национально-освободительных движений и одновременно были предприняты серьезные усилия для преодоления напряженности в отношениях между Востоком и Западом.

В качестве движущих сил анализируемой им эпохи Брахер называет демократию, империализм и национализм.

По мнению Брахера, как в 1918 г., так и в 1945 г. обнаружилась явная преемственность также и в том, что обе мировые войны завершились катастрофой. В обоих случаях вопреки предсказаниям о «закате Европы» события принимали неожиданный поворот. В первом случае .следствием был подъем антагонистических движений всемирного значения — коммунизма и фашизма; во втором -происходившее в условиях «холодной войны» и .усилий по восстановлению разрушенного объединение Западной Европы, направленное на преодоление того саморазрушения, которому положила начало первая война. Несмотря на все причитания об «осени Европы» или ее американизации, Брахер считает необходимым констатировать распространение влияния Европы на неевропейский мир, продолжающееся и в условиях процесса модернизации и интеграции. При этом сама Европа трансформируется в часть глобальной системы мира, все в большей степени определяемого внеевропейскими державами и интересами. Поэтому, отмечает Брахер, разговор о конце европейской эпохи прежде всего относится к сфере международной политики, к феноменам деколонизации и исчезновения европейского «концерта держав»,

В конце первой мировой войны особенно остро встал вопрос о глобальных ее итогах: насколько глубоким является исторический разрыв и насколько сильна преемственность с довоенной эпохой? Как пишет Брахер, спор вокруг этого круга вопросов, далеко выходящих за военно-политические взаимосвязи, определяет характер серьезной исторической дискуссии современности. Первая мировая война — это наивысшая точка и поворот, завершение важнейших тенденций развития XIX в.; фактически только эта война явилась водоразделом между столетиями. «Апогей противоречий и исход первой мировой войны обозначают глубокий перелом, разрыв с прошлым и дают начало процессу нового развитая структур и систем, которые определенно выходят за рамки предшествующей истории (с.31). С одной стороны, «революция нового типа» завершаются «диктатурами нового типа», которые устанавливаются с использованием новых средств господства, таких, как тоталитарные, пишет Брахер, приверженцев крайне реакционной, так называемой концепции «тоталитаризма»; с другой стороны, победа демократии казалась необратимой, а возврат к довоенному устройству невозможным.

Вместе с тем, считает Брахер, вопрос о разрыве или преемственности с довоенным развитием далеко не решен. Уже в политике силы, использованной при заключении послевоенных мирных договоров, в распределении государственной мощи между внутренней и внешней политикой и, более того, в конфликте между защитниками и противниками послевоенного порядка, который тем самым выступает только как «межвоенное решение» международных проблем, продолжали свое существование структуры и тенденции довоенного мира. «В действительности, итог I9I4-I9I8 гг. не может быть сведен к простой формуле «разрыв или преемственность» (с.31). Первая мировая война сделала возможными и реализовала решения, диапазон которых простирается на все XX столетие, но при этом она не является их простой первопричиной. Их предпосылки связаны с массой нерешенных проблем и конфликтов, которые различимы уже в довоенный период и даже уходят корнями в события XIX в.

В сущности, все это относится и к одной из распространенных в послевоенный период концепций о кризисе европейской эпохи. В XIX в. не только был завершен процесс, связанный с проникновением и частично колонизацией европейцами всего мира, но и международная политика в целом отождествлялась с европейской политикой. Как развитие Западного полушария, гак и подъем Японии представляли собой результат европейской политики и распространения западной культуры. Однако господство Европы над миром, которое одновременно нашло свое выражение в передаче институтов, идей, новейшей техники и т.д., уже на протяжении xix в. осложнялось целым рядом «пробелов» и «прорывов», что с откровенной беспощадностью обнаружила первая мировая война. И в этом отношении она представляет собой поворотный момент от самообожествления к саморазрушению Европы, определенно завершившийся в ходе второй мировой войны. Начало же этого процесса относится к концу XIX в., когда США заявили о своих притязаниях на Западное полушарие и о своих имперских интересах в Тихом океане, а Япония вскоре после своего насильственного «открытия» для Запада перешла к имперской политике в Восточной Азии. По мнению Брахера, в исторической перспективе важнейшими «прорывами» в гегемонии Европы над миром являются: подъем США на уровень решающей сипы в конфликте между европейскими державами; наметившееся в ходе осуществления имперской и колониальной политики довоенного периода перенапряжение европейских держав; глубокий кризис европейской культура и общества, существование которых, в конечном счете, по утверждению Бахера, решительно было поставлено под вопрос двумя движениями антиподами — коммунизмом и фашизмом. Все вышеперечисленные проблема сделали очевидным кризис позиций Европы в мире, что особенно ярко выявила первая мировая война. Однако из этого факта не было сделано никаких выводов. «Фундаментальная проблема межвоенного периода и состояла как раз в непонимании действительного соотношения сил, глубоком расхождении между иллюзорными реальными условиями, чему способствовал мнимый отход США от мировой политики» (о.32). Вторая мировая война, хотя и началась как европейская, вскоре, приняв глобальные масштa6ы, окончательно «переросла» Eврoпy. Таким образом, отмечает Брахер, восстановление Европы в соответствии с утопическими представлениями 20-30-х годов привело к абсурду. всемирно-политическая зависимость Европейского континента ныне остается непреложным фактом, хотя процесс восстановления Европы после 1945 г. перечеркнул прогнозы пессимистов.

Большинство «ответов» на первую мировую войну, которыми определялась впоследствии европейская политика, пришли к подрыву и поставили под сомнение предыдущие достижения «европейской эпохи». Брахер указывает прежде всего три всемирно-исторических «ответа» на первую мировую войну: марксизм — коммунизм; либеральная демократия; фашизм — национал-социализм. «Они воплощают в себе новое и в тоже время давно подготавливавшееся, они являются ответами на вызов , брошенный не только войной, но также промышленной революцией, модернизацией, национализмом и империализмом, т.е. теми силами,, которые нашли свою разрядку в войне» (о. S3), В этих «ответах» заложены критерии для истолкования эпохи новейшего времени, которые Брахер считает более уместными, чем расхожее представление о глобальной конфронтации революции и контрреволюции, доминирующее в прошлом и настоящем в левых направлениях.. Во всех трех случаях первая мировая война была непосредственной причиной, вызвавшей трансформацию идей XIX в. в конкретные формы политического господства послевоенного периода. Во-первых, марксизм превратился в государственную доктрину в Октябрьской революции, явившейся прямым следствием военного поражения царского режима и неспособности буржуазно-демократической революции в России завершить войну и консолидировать парламентскую республику. Во-вторых, парламентская демократия считалась подлинным победителем в первой мировой войне. Ее распространение и усиление в старых и новых государствах Европы не в последнюю очередь является реализацией идей Вильсона, а тем самым., и отражением решающей роли вмешательства США в войну. Здесь Брахер повторяет распространенные утверждения американской историографии" стремящейся всячески приукрасить «империалистическое» мышление и деятельность президента Вильсона. В-третьих, фашизм и национал-социализм были результатом националистической и авторитарной волн, возникших в разоренных войной государствах, главным образом в Италии и Германии, которые были направлены против якобы одержавшей победу буржуазной демократии.

Эти три «ответа» на первую мировую войну, каждый на свой манер, подвели итог в развитии основных течений, порожденных войной: социализма, демократии и национализма. Но, утверждает Брахер, одновременно они представляли собой три варианта неправильного понимания этой войны, которую они интерпретировали односторонне или излишне прямолинейно. За подобного рода ошибками последовали разочарования и неверные реакции на предшествовавшее развитие: для социалистов. Разочарование, что мировая революция не состоялась или не была поддержана населением отдельных стран, — для буржуазных демократов — неудовлетворенность тем, что национально-государственное самоопределение не функционировало, а скорее создавало новые проблемы, чем решало старые; для националистов грандиозный просчет, связанный с попыткой во втором акте мировой войны реализовать прежние и новые амбиции. И в этой связи, считает Брахер, недооценка реальностей, связанных с первой мировой войной, не менее значительна по своим последствиям, чем то большое число решений и перемен, которые породила эта война.. При этом, по мнению Бахера, обнаруживаются четыре основных фактора военного и послевоенного развития: новая роль США; противоречивая структура целей войны и мира; национальная проблема и крах Австро-Венгрии; победа и кризис буржуазной демократии.

«К парадоксальным проблемам эпохи относится то, что система договоров и международного порядка, итог и заключительный пункт первой мировой войны, была подорвана и, в конечном счете разрушена именно теми салами, которые развязали войну или придали ей большие .-масштабы» (с.36). Ретроспективно создается впечатление, что крах мирового послевоенного порядка был почти неизбежен. Мирные договоры сохранили приверженность традиционно-национальному мышлению в рамках европейской политики силы. В связи с этим инициатива Вильсона (речь идет о пресловутых 14 пунктах президента США, фактически направленных на обеспечение американского господства над Европой и миром) была с самого начала обречена на неудачу, не только потому, что президент США не подучил столь необходимую ему поддержку внутри собственной страны, но также в силу того, что его глобальная «философия мира» противоречила национальным амбициям союзников по Антанте.

Таким образом, послевоенное развитие характеризовалось односторонней реконструкцией довоенного порядка, причем изменения, осуществленные в пользу стран-победительниц, не удовлетворили их, а побежденных превратили в непримиримых сторонников политики ревизии. Уже вскоре должно было во всей полноте обнаружиться, что на фоне этой национально-государственной и имперско-колониальной реставрации, покоившейся на сохранявшемся убеждении о европоцентристском характере мировой политики, малоэффективным будет функционирование развивающегося механизма наднационального обеспечения мира и сотрудничества, институализированного в Лиге нации. На Парижской мирной конференции представители обоих направлений в дипломатии резко противостояли друг другу. Сторонники новой дипломатии, требовавшие преодоления традиции национально-государственных конфликтов в пользу международного урегулирования, преимущественно представляли неевропейские страны и с самого начала находились в тяжелом положении из-за слабости внутриполитических позиций Вильсона. Немаловажную роль сыграло и отсутствие на мирной конференции России, в которой произошла революция. «Страх перед большевистской революцией сделал нечто большее, заставив европейские государства заняться своими собственными проблемами» (с.37),

Новый порядок, при помощи которого Европа стремилась реставрировать свои мировые позиции после первой мировой война, свидетельствует о наличии многих симптомов слабости и даже самоотрицания. Это нашло свое проявление не только в националистической раздробленности и в укрепляющимся расколе на победителей и побежденных, но и в той роли, которая отводилась второй крупной опор послевоенного порядка — Лиге наций. Уже само создание этой международной организации характеризовало переход от европоцентризма довоенного и военного периода к новому понятию «мировой политики». Лига наций подразумевалась в планах ее создателей как контраст традиционному «концерту европейских держав». Однако очень быстро обнаружилось, насколько сильны, по-прежнему притязания Европы на мировую политику и традиционную политику сипы и сколь узкими в действительности оказались границы принципа универсализма и новой дипломатии. На функционировании Лиги наций не могло не сказаться отсутствие в ее составе таких крупнейших держав как США., революционная Россия и Германия. Важнейшей структурной проблемой являлось сохранение тонально-государственного принципа суверенитета, который серьезно ограничивал возможности Лиги наций. «Качественный скачок от национально-государственной политики милы к мировому сообществу государств оставался идеей Лиги наций, не соответствовавшей действительности — еще одна причина для разочарования и цинизма» (с. 49). По мнению Браxepа, можно выделить три различные формы международной политики, присутствовавшие в послевоенном мире: традиционная государственная дипломатия и дипломатия государств; идеологическая дипломатия; новая, более совершенная, открытая дипломатия, особенно тесно связанная с идеями Вильсона. В этих условиях «новая дипломатия» должна была воплощать и отстаивать не что иное, как основы современной буржуазной демократии, применяя и утверждая свои принципы по отношению как по отношению к «революционно-диктаторским», так и «реакционно-авторитарным» режимам. Лига наций не оправдала за недолгий период своего существования возлагавшихся на нее надежд. Она не обеспечила выполнение своей основной задачи -предотвращения агрессии и обеспечения мира. Лига наций не была универсальна по своему составу и располагала слишком малым числом эффективных средств для обеспечения обязательности своих решений, связанных с урегулированием тех или иных, конфликтов. Вместе с тем, считает Брахер, Лига наций как важный эксперимент сыграла значительно большую роль, чем та, что ей порой приписывается многочисленными критиками. Это прежде всего связано с тем, что впервые в истории, знавшей только различные формы всемирных империй, было осуществлено создание огромной международной организации государств. Поэтому Лига нации представляла собой, несомненно, шаг вперед в развитии международных отношений, критически использованный при создании ООН.

Период, которому положила начало Февральская революция в России, пишет Брахер, часто характеризуется как эпоха «революций и контрреволюций», а иногда даже как «эпоха мировых революций». Далее Брахер рассматривает понятие «революции», употребление которого, по его мнению, становится все более спорным. Перевороты XX в. не могут быть поняты и интерпретированы в рамках классической теории революции, которая опирается на модель радикальной Французской революции XVIII в. В полной мере, считает он, это можно отнести и к «прогрессивным» теориям, которые все последующие перевороты оценивали по их идеологическому и социальному «качеству»: как «хорошие революции» или «плохие контрреволюции». Разумеется, признает Брахер, оценка объема радикальных социально-политических изменений имеет значение. Однако сложность любой подобной интерпретации заключается в том, что вопрос о происшедших изменениях в качестве критерия революции затрагивает весьма различные моменты. Среди них: ход и методы осуществления политических переворотов, мотивы и цели движущих сил, дальнейшее развитие после переворота и, наконец, исторические последствия этого события. По утверждению Брахера, захват власти в условиях ХХ в. мог происходить различным, путем, приобретая путчистские или даже псевдолегальные формы, что не дает оснований топько в силу этого квалифицировать их как революционные или реакционные, прогрессивные или контрреволюционные.

Начало современной эпохи Брахер связывает с «крупнейшим событием» — революцией в России 1917 г, (при этом Февральская и Октябрьская объединяются в одну революцию, состоящую якобы из двух фаз). Следующими по важности для Брахера значатся: глобализация политики в результате вмешательства США в первую мировую войну, движение за ревизию Версальского мирного договора н начало процесса деколонизации.

По утверждению Брахера, историкам трудно дать ответ на вопрос о наличии альтернатив и возможностях парламентско-демократического решения в 1917 г. в России, которое не состоялось в других странах Европы и при более благоприятных условиях. Предпосылки и последствия этого развития следует рассматривать в более широких рамках, чем истории одной страны или деятельность той или иной личности. Они охватывают все революции XX в. и определяются двумя основными проблемами: модернизация и массовое общество. «Русская революция может быть понята в этом смысле, почти независимо от вопроса о ленинском понятии революции, не в последнюю очередь как переход в революцию развития» (Entwicklungsrevolution) (с.58). Она произошла в стране, которой не удалось под тяжестью военного бремени и послевоенной нищеты осуществить переход и приспособление к Западно-демократическим формам правления. Брахер пытается и здесь, повторяя измышления реакционной историографии, в духе концепции «тоталитаризма» проводить какие-то параллели между событиями в России в 1917 г. и в Германия 1933 г., утверждая, что фашизм все в большей степени ныне интерпретируется как диктатура развития (Entwicklungsdictatur), что позволяет отказаться от ее оценки как «исключительно контрреволюции».

В результате Октябрьской революции, гражданской войны и установления беспрецедентной по своему радикализму пролетарской диктатуры Россия пошла своим собственным путем по сравнению с тем, который открывали для восстановления опустошенной Европы. Лига наций и мирные послевоенные договоры в рамках новой международной политики. По утверждению Брахера, эта обособленность России делает очевидным различие между Февральской и Октябрьской революциями. «Демократическая Россия улучшила бы для Европы шансы утвердиться в качестве континента демократии и обрести возможность сыграть свою изменившуюся роль в мировой политике, минуя новую войну» (с.66). Сложившаяся же в действительности ситуация вызвала, по мнению Брахера, три основных осложнения: буржуазно-демократические революции в Центральной Европе застопорились; произошло быстрое усиление антидемократических и зкспансионистско-ревизионистских движений; демократический социализм — неотъемлемая опора современной парламентской демократии в эпоху растущей социальной эмансипации — был серьезно ослаблен в результате раскола рабочего движения и политики компартий во всей Европе.

В ходе общественных конфликтов и перегруппировок на Западе, которые во всей полноте ощущались уже в конце XIX — начале XX в., центральное место занимал лозунг о кризисе и конце эпохи господства буржуазии. В социальном плане он приобрел то жe самое значение, что и тезис о кризисе и закате капитализма в сфере экономики, хотя эти положения и неравнозначны. «Буржуазное -это насквозь европейское явление; оно обозначало прорыв и эпохальную заслугу Европы периода новой истории перед миром» (с.119). В 20-е и особенно 30-е годы XX в. широкое звучание приобрели теории, согласно которым эпоха буржуазии закатилась в бойне первой мировой войны и заменена «новым временем», представленным другими силами и общественными слоями. При этом речь шла, прежде всего, о рабочих и служащих или о «новом национализме» военного поколения и молодежном движении. Не только марксисты и социалисты, но и большая часть буржуазно-националистических пропагандистов послевоенного периода свели крупнейшие изменения в государстве и обществе к формуле: конец буржуазной эпохи. «В действительности, вплоть до сегодняшнего дня и не может быть речи о закатe буржуазии, так же как и о конце ее определяющей роли в некоммунистических государствах» (с.119).

Несмотря на все своеобразие проявлений этой антибуржуазной волны неоспоримым является, что мировой экономический кризис 1929-1933 гг. вызвал глубокие потрясения в вере в «упорядоченность буржуазного мира». Кризис породил социально-психологически обоснованный страх мелкой буржуазии перед перспективой депролитаризации, панику в «средних» слоях, опасения в связи с растущим влиянием компартии и поиски выхода в национал-социализме. По мнению Брахера, антибуржуазные нотки фашистов и национал-социалистов принимались во внимание потому, что преобладало желание любой ценой избежать надвигащейся опасности возобновления классовой борьбы в широких масштабах. Хотя 1933 г. означал для Германии завершение короткого периода «демократического компромисса», в представлении «средних слоев» он являлся одновременно продолжением оборонительной борьбы буржуазии, только другими средствами — с помощью диктатуры. Это было роковым заблуждением. Социальные мотивы радикализации слева и справа были по существу связаны с угрозами, возникшими для буржуазного общества. Политически этот процесс находил свое выражение в размывании центра девальвации идеалов буржуазной демократии, которая стремилось одновременно к тому, чтобы быть и буржуазно-свободной, и социально-эгалитарной.

«Однако было бы ошибочным, — пишет автор, -явно стремясь затушевать проявления кризиса капиталистической системы, — кризисные симпатии политического либерализма с начала столетия, его примечательный, но краткий новый подъем после 1918 г. и его катастрофический упадок в период экономического кризиса просто отождествлять с закатом буржуазии» (с.123). Это могло быть связано с устаревшими структурами и личными отношениями внутри либеральных партий, которым оказывали поддержку различные буржуазные слои. Можно напомнить и о том, что уже после 1848 г. и особенно после 1871 г. немецкая буржуазия была в значительной мере деполитизирована и ориентирована вправо, хотя не могло быть и речи о начале «необуржуазной эпохи». Уход с политической арены после первой мировой войны английской либеральной партии носил драматический и, видимо, окончательный характер. Но на Британских островах ее сменила лейбористская партия, что означало определенный сдвиг влево. На этот процесс, прежде всего, оказана влияние британская мажоритарная избирательная система; однако едва ли можно отрицать, что, несмотря на эти изменения, интересы и идеалы английской буржуазии или «средних слоев» находили по-прежнему адекватное выражение в парламенте и политике страны как до, так и после мирового экономического кризиса. Если британское общество в своем поведении характеризуется как традиционное или консервативное, то это именно в связи с его приверженностью буржуазно-либеральным идеалам, вне зависимости от участия в общественной жизни либеральной партии. В более общем плане эта проблема сводится к тому, не угрожает ли взятие на вооружение либеральных лозунгов и принципов другими партиями дальнейшему существованию обособленных либеральных партий или, может быть, делает их даже излишними. Именно этот процесс происходил и происходит повсеместно в Европе, даже в классической стране радикального политического либерализма — во Франции.

Брахер отстаивает точку зрения, что стремление к буржуазности в широком смысле, к отстаиванию идеалов буржуазии имеет место во всех без исключения странах; эта ориентация, по его мнению, была и остается более прочной, чем все классовые и партийные связи. После первой мировой войны господствующее положение буржуазии, достигнутое ею в XIX в., было подорвано кризисами, но вместе с тем в качестве ценности-ориентира, осталось почти незатронутым. Буржуазно-демократические государства первого послевоенного периода утвердили в различных формах полное политическое равенство и сохранили при этом свободу. И в этом отношении они представляли апогей буржуазно-либерального развития, подвергаясь одновременно нападкам со стороны старых и новых политических движений, как реставрационных, так и революционных. «Там, где буржуазная революция давно совершилась, как в Англии, Франции, но, прежде всего, в США», а политический либерализм не сдавая сам позиций, как в Германии, поскольку его вклад бал очевиден, имелось достаточно времени, чтобы извлечь позитивный опыт из деятельности либерального государства и его представителей (с.124).

Похожие работы