Публикации

2. Человек в современной экономической науке

Современная экономическая теория в изучении человека идет двумя путями. Первый — это постепенное обогащение содержания процесса стремления к максимизации полезности (и, конечно, к одной из главных ее ипостасей — выгоды) за счет словесного или формализованного материала психологического, социологического, культурологического, биомедицинского характера и т. п. Такая гуманизация экономического человека — позитивный процесс, позволяющий преодолеть формально-догматическое представление о противоположности, даже о пропасти, разделяющей «человеческое» и «экономическое».

Идея экономического человека становится значительно менее упрощенной, более комплексной, например более «фрейдовской», она заимствует все больше вариаций от философского, социологического, политологического и других видов анализа и, конечно, от эмпирических наблюдений за производством и рынком. Это как бы «полузаимствованный» человек политической экономии. В такой же плоскости можно говорить о политологическом, социологическом человеке, а также о попытках комплексного изучения в направлении создания некоего кажущегося пока полуутопическим «Института человека».

Естественно, подобный междисциплинарный подход с перемещающимся центром тяжести от медицинской антропологии к психоанализу через эклектическое посредство всех социальных наук может дать материал для объяснения, оценки и выбора общих направлений общественного развития. Он легко трансформируется от простых форм к более сложным, поэтому существует в отдельных проявлениях со времен раннего капитализма до наших дней, но только очень опосредованно связан с аспектом обеспечения народнохозяйственной эффективности.

Второй путь состоит в развитии традиционной модели человека — максимизатора экономических благ за счет разного рода детализации и усовершенствований. Имеются два основных направления, по которым модифицировалась маржиналистская модель человека: повышение рациональности, переход от оптимизации к «супероптимизации», когда подключаются такие факторы, как поиск информации, ожидание субъектов, реакции на поведение контрагента. Второе, противоположное, направление — переход от точной детализации переменных к поиску субъективно удовлетворительного варианта, что упрощает принятие решений модельному субъекту, но затрудняет задачу теоретика — эконометриста, которому приходится иметь дело с функциями очень сложной формы. К настоящему времени разработано несколько такого рода моделей. Среди них наиболее известны модели REMM (resourceful, evaluative, maximizing man) — изобретательный, оценивающий, максимизирующий человек и модель «социологического человека» SRSM (socialized, role playing, sanctioned man) — детерминированный обществом, исполняющий роль, наказуемый человек.

Опыт многих лет показал, что все попытки решения задачи расширения «модельного клише» упираются в невозможность формализации их составных элементов. Дело доходит до признаний о несовместимости изучения экономической роли человека с экономическим моделированием. (По-видимому, и возражений по поводу такого рода утверждений будет не меньше, чем их вызвала совсем недавно констатация факта о малопригодности производственной функции в описании механизма и результатов современной социально-экономической эффективности.) Моделированию не поддаются творчество, качественные скачки, сложные духовные процессы мотивации.

В настоящее время в неоклассической теории на острие разработки моделей поведения человека находятся теории человеческого капитала и связанные с ними, так называемые альтернативные. Однако и данные теории лишь едва вторглись в неизведанный массив современных народнохозяйственных проблем экономики человека, пользуясь при этом в основном традиционными формализованными аналитическими принципами. Их основные содержательные идеи, относящиеся к обычному кругу народнохозяйственных проблем, были вполне четко сформулированы еще в прошлом веке. В качестве только одного примера достаточно сослаться на известные формулировки зависимостей между сложностью труда, уровнем образования работника, его производственной ценностью и величиной оплаты. Конечно, по объективным причинам подобные проблемы не имели тогда шансов выйти на теоретическую авансцену, как это произошло в наши дни.

Тем не менее современная микроэкономика именно за счет изучения человека выглядит иначе, чем два-три десятилетия назад. Это произошло не столько за счет использования методов анализа, сколько на основе освоения новых ареалов их применения. Главным новшеством является «экономический подход к человеческому поведению» в недоступных для него ранее сферах: образования, здравоохранения, домашнего хозяйства, различных форм дискриминации, преступности, брака, семьи, политического лоббизма, идеологических процессов, религиозной деятельности, самоубийств, секса. Экономический характер подхода достигается тем, что все перечисленные сферы трактуются как различные виды рынков. Аналитические средства экономике становятся универсальными для описания человеческого поведения, приложимыми к любым явлениям человеческой жизни.

В модели семьи Г.Бекера в качестве источников полезности выступает следующая продукция: приготовленная пища, число и качество детей, посещение театра и т. п. Все это, как правило, представляет объединенные затраты семейного и производственного труда. Для продуктов семьи можно теоретически представить теневые цены, хотя они, конечно, будут нереальны, так как требуют статических данных и состояния условий, неосуществимого в жизни. При планировании семьи рассматриваются вопросы использования контрацептивов, выбор оптимального возраста родителей для рождения ребенка, выбор между числом детей и их качеством. Дети трактуются как «блага длительного пользования», соизмеряются связанные с ними затраты и выгоды, учитываются доходы родителей и цена их времени. Спрос на детей возникает тогда, когда эффект полезности перевешивает эффект цены детей.

Критическое совершенствование переосмысления неоклассики идет главным образом за счет обращения к нерациональности поведения человека, который может преследовать альтруистические и тому подобные мотивы. Отмечается, что экономике не обратила должного внимания на открытия школ Фрейда и Юнга, которые показали еще в начале века, что поведение человека не всегда бывает подчинено прямолинейной максимизации полезности. В целом такое расширение не выходит за рамки формального аппарата неоклассики. Для описания выбора наивысшей полезности просто вводятся новые, можно сказать дополнительные, целевые функции, привязка к которым требует математических уравнений несколько иного вида. Любые решения людей определяются ценами — рыночными либо теневыми.

В ряду исходных принципов подчеркивается идея о вездесущности неявных, теневых рынков, неявных издержек и результатов. Поведение человека не поделено на изолированные отсеки таким образом, что он действует рационально, совершая малозначительные покупки, но почему-то начинает вести себя иначе при решении важных проблем, как, например, поступление в колледж, заключение брака или возбуждение судебного иска. Следовательно, модель, объясняющую его поведение в фирме, на бирже или в банке, можно с точно таким же правом применять, когда дело касается семьи, правительственного учреждения, клуба или политической партии.

Для современной экономической теории характерна фрагментарность экономического представления о человеке. В ней отсутствует общая идея о месте человека в экономической системе, соотношении вещных и человеческих факторов в издержках и результатах народнохозяйственной деятельности. С точки зрения изучения человека неблагоприятную роль сыграл ряд главных черт неоклассической школы. К их числу относится математизация экономической теории; развитие эконометрических методов, и в частности включение человека в модели на базе производственной функции; специализация экономических моделей.

Тем не менее существует довольно распространенное мнение о том, что в противовес «бесчеловечным» классическим трудовым теориям маржинализм является введением человека в экономическую науку. На наш взгляд, такое представление несостоятельно принципиально, потому что оно исходит из архаического противопоставления потребления и труда — двух равнозначных и неразрывно переплетенных проявлений человеческой природы. Оно подразумевает, что главная реализация человека происходит в потреблении, а труд, деятельность — не более, чем обременяющая «техническая» предпосылка последнего. Кроме того, это мнение не подтверждается и анализом содержания соответствующих теорий.

Так, в исследовании, проведенном отечественным экономистом В.Автономовым, показано «обезличивание экономической теории» от Парето до Хикса и Самуэльсона и подробно анализировано данное положение на примере самых последних работ западных экономистов[3].

Для этого имеются вполне конкретные причины. Во всякой достаточно формализованной модели, как уже говорилось, сопряжение материальных и человеческих компонентов происходит по правилам, выработанным для первых как более простых. То же самое происходит и тогда, когда самостоятельное изучение экономического поведения человека ведется «вещным» инструментарием, примером чего могут служить теории «человеческого капитала». Когда все свойства или конструктивные элементы экономического человека построены по тем же правилам, которым подчиняются материальные элементы экономических схем (моделей), создается ситуация, напоминающая мир шахмат, где фигуры ходят по-разному, но находятся они в одной системной среде. Характер же подобных правил базируется на наблюдениях практики и совпадает с рассуждениями здравого смысла. Порой такие основы облачаются в одежды простых и понятных выводов социологических, психологических, биомедицинских наблюдений.

Вследствие этого возникает перекос, когда берется прежде всего то, что уравнивает человека с вещными факторами, составляет для них как бы общий знаменатель. Включение человека в математически формализованные модели превратилось в своего рода гири «на ногах» экономического познания. Они становились все тяжелее в прямой или скорее в прогрессивной зависимости от кардинальных качественных сдвигов в народном хозяйстве и образе жизни. Их основная часть генерируется в процессе предшествующей массовому производству деятельности людей в сферах, где «технологический процесс» формируется на основе логики творческого труда, а роль материальных факторов становится все более опосредствованной, зависимой от органически включенного в народнохозяйственную структуру организационного, научного и технического творчества.

Весь категорийный арсенал и математизированный аналитический инструментарий в общей микроэкономике и экономике труда однороден (цена, спрос, предложение, предельная полезность и производительность, аналитический аппарат теории человеческого капитала и т.д.). Впрочем, сказанное относится к применению графического анализа в экономической теории вообще. «Кривые безразличия» дают одинаковую глубину проникновения экономического анализа, независимо от того, относятся ли они к потребностям человека или к сочетанию производственных факторов. Графики цены, спроса и предложения имеют одинаковый аналитический потенциал для рынка косметики или труда секретарей-машинисток. В рамках решения проблем теории рынка, а также практических задач производства и маркетинга общность методов анализа материальных и человеческих факторов превращает этот инструментарий в универсальное рабочее средство для экономистов — аналитиков и практиков.

Модель человека в экономике всегда была слепком с текущих представлений об эффективности — ее концепции и средств достижения. Чем шире был цивилизационный подход данной экономической школы, тем больше человеческих качеств входило в поле зрения экономистов-теоретиков. Примером широкого подхода могут служить историческая школа, институциональное и так называемое социо-экономическое направления. Чем уже представления об экономической эффективности (например, в уравнениях производственной функции), тем схематичнее человек, а иногда он вообще исчезает. Поскольку представления об экономической эффективности в западной науке являются относительно консервативными, постольку и модель человека претерпевала в основном количественные изменения.

Однако экономическая наука состоит не только из эконометрических моделей. Она всегда включала и будет включать также экономико-статистические исследования, разработку общих экономико-философских представлений об эффективности воспроизводства человека в разных системах отношений на всех известных случаях взаимодействия человека с окружающей его средой. Высокий уровень абстрактной формализации в работах неоклассиков косвенно способствует жизнеспособности методов экономико-статистических исследований. Он как бы подчеркивает сильные стороны последних — органическую связь количественного и качественного подходов, возможность вербальной передачи самого широкого спектра оценок и обобщений, включая полное использование интуиции и экспертных оценок. Немаловажен и большой «потенциал воздействия» такого рода работ на умы людей, занятых практической деятельностью и обучением. А это весьма важно, поскольку экономика, как и любая другая наука, оказывает конечное воздействие на жизнь только через интеллектуальный потенциал человека.

Наиболее перспективный путь исследования человека в экономической науке исходит из реалий, которых в XIX в. не было и не могло быть, а именно из трактовки сферы духовного производства — образования, науки, культуры и других областей, в которых основополагающим видом трудовой деятельности является творческая, в качестве не только равноправных по отношению к материальному производству, но и лидирующих народнохозяйственных подсистем. Такая трактовка основывается на понимании того, что труд — не просто затрата пассивного и однородного ресурса для производства более или менее обезличенной массовой продукции, а источник всех и всяких новшеств, качественных сдвигов, основой динамизма и конкурентоспособности стран.

Выход человека за рамки формальной (вещной) методологии начинается с экономического осмысления затрат и результатов творческого труда или в более широком плане — творческой деятельности. По-видимому, на равных с вещными факторами может стоять стандартная потребительская или производственная деятельность (выбор, максимизация, оптимизация и тому подобное по отношению к уже существующему) в рамках статической, т. е. не подверженной качественным изменениям, народнохозяйственной структуры.

Согласно анализу в упоминавшейся выше работе В. С.Автономова список экономистов, разрабатывающих теорию творческого человека, ограничивается тремя именами: наш современник Джон Фостер, Джон Кейнс и Карл Маркс. Разработка модели творческого человека Фостером происходит в самых общих философских терминах, без экономического и даже психологического анализов. Он констатирует, что люди "не просто пассивно и гибко приспосабливаются к внешним воздействиям, но и творчески изменяют внешний мир, создают в нем новые (в том числе и общественные) структуры, воплощая в жизнь идеи, концепции и другие продукты своего воображения"[4]. Фостер рассматривает возможность существования экономического субъекта, которым руководит "движимая воображением творческая деятельность, а не основанный на расчете потребительский выбор, совершаемый рациональным максимизатором«[5]. Таким образом, исследователь ставит здесь творческую деятельность как бы вровень с фундаментальной категорией микроэкономической теории — потребительским выбором, и обозначает новую модель человека, отличную по категориальной сущности от рационального максимизатора. Правда, для истолкования такого человека у Фостера находятся не экономические, а только «биофилософские» термины.

Из изложенного выше следует, что освоение проблемы творческого труда экономистами находится пока еще в своей начальной стадии. Прежде всего необходимо определение творческого труда как экономической категории и народнохозяйственного феномена. Начнем с негативных ограничений. Творческий труд, по-видимому, нельзя свести к тому или иному виду занятий, профессии, должностному уровню. Хотя реальное, т.е. экономически значимое, творчество по эмпирической оценке неотделимо от квалификации и самостоятельности субъектов, его вряд ли можно «привязать» к тому или иному уровню квалификационных требований.

Все это говорит о том, что для статистического выявления масштабов творческого труда или количественных характеристик его носителей в народном хозяйстве не подходят имеющиеся структурные подразделения рабочей силы. К параметрам творческого труда интуитивно близка высококвалифицированная нестандартная деятельность, однако в критериях квалификации нет объективных измерителей уровня такой нестандартности. Все сказанное подводит к тому, что критерием творческого труда должно быть нечто иное, чем его структурно-уровневые характеристики.

Опыт подсказывает, что определению такого критерия могут помочь и внешние признаки самого процесса (как невозможно по ним отличить писателя от графомана или дельного инженера от изобретателя вечного двигателя). Следовательно, в качестве показателя творческого труда могут быть какие-то специфические свойства, определить которые или хотя бы указать на них можно по результату деятельности.

В соответствии с логической концепцией данной работы таким особым результатом естественно выступает наличие качественного новшества в любом виде воспроизводственной деятельности независимо от конкретного проявления и характера назначения — продукт, технология, услуга, управленческая рационализация, научное или культурное достижение, вносящее элемент новизны в поступательное развитие производства или других аспектов образа жизни в целом.

В трактовке теории менеджмента качественное изменение — нововведение (инновация) связывается в равной мере и с высокой технологией, и с развитием даже кажущихся весьма тривиальными организационно-технических сдвигов в торговле, услугах, финансах. Это может быть сеть парикмахерских или ресторанов типа «Макдональдс»; классическим примером может являться «микояновская революция» в отечественном общественном питании — повсеместное введение самообслуживания в середине 50-х годов сразу после визита тогдашнего министра торговли СССР в США. Само развитие предпринимательских методов, рыночной среды и инфраструктуры — политическое, гражданское, юридическое — может быть объектом инновации в принципе, а когда дело доходит до расчетов, то народнохозяйственное воздействие данного типа инноваций часто оказывается гораздо выше вклада иных высоких технологий.

В сфере потребления феномен творчества относится к области своего рода скачка от уровня текущей потребности в существующих на рынке товарах и услугах к уровню «перспективной потребности», которая требует появления новой продукции и услуг. Эта ключевая в современной экономике категория сама возникает как человеческая реакция на объективную неравномерность спонтанных проявлений разнообразного новаторства во всех звеньях воспроизводственного процесса, в результате которой создаются очаги напряжения, узкие места (иными словами, маркетинговые ниши). Перспективная потребность является первичной экономической причиной начала работ, ведущих к возникновению технологических и структурных сдвигов. Нельзя не признать, что в этих на сегодняшний день достаточно массовых и самых важных творческих экономических действах человек выступает в своей собственной уникальной ипостаси, для которой не находится общих знаменателей с миром материальных фондов и инвестиций. Уже стали обычными безлюдные цехи и даже заводы, однако невозможно представить себе безлюдную исследовательскую лабораторию.

Только одного понимания актуальности комплексных народнохозяйственных решений проблемы творческой и высокопрофессиональной деятельности достаточно, чтобы осознать несостоятельность сохранившегося еще кое-где представления, согласно которому производственная, трудовая, «затратная» стороны экономики (первичный объект внимания классиков) a priori является дегуманизированной, а человек раскрывается лишь в аспекте потребления, более разработанном в неоклассических теориях.

В настоящее время, опираясь на накопленный опыт цивилизационного развития, похоронивший утопические идеи «Коммунистического манифеста», мы можем объективно разобраться во всех чисто теоретических аспектах экономического наследия К.Маркса. К тому же данная задача — одна из актуальных и весьма практических альтернатив нашего переходного времени. Слишком велик реальный отпечаток марксизма в менталитете огромного числа россиян — в адекватной или извращенной, позитивной или негативной формах. К сожалению, это независимо от знака с одинаковой силой влияет на экономическое и социальное поведение людей. Вот почему наш прямой социальный интерес и связанная с ним экономическая выгода состоит в том, чтобы выделить и поставить на службу как можно больше жизнеспособных положений и методов классической экономической теории, т.е. минимально травмируя общественное сознание, подходить к данной проблеме с позиций консолидации, а не разрушения.

В чем же заключаются конкретные узловые ошибки в теоретической логике Маркса? В первую очередь нужно назвать концепцию так называемого органического состава капитала, из которой следует оказавшийся фактически несостоятельным вывод об исторической закономерности уменьшения доли затрат на труд в составе общественного капитала, логически ведущий к «всеобщему закону капиталистического накопления», а затем — к выводам Коммунистического манифеста об «экспроприации экспроприаторов». В той же концепции, отражающей бухгалтерию индивидуального капитала, перенесенную механически на народнохозяйственный уровень, находится источник логики «валовых» исчислений результатов экономического роста и эффективности с включением огромной фиктивной величины повторного счета (можно вспомнить, например, печально знаменитые индексы роста промышленного производства «по сравнению с 1913 г.») ЦСУ СССР. Вместе с тем стоит заметить, что концепция национальных счетов и конечного общественного продукта была разработана на целую историческую эпоху позже марксовых схем простого и расширенного воспроизводства — в 20-х годах XX в.

Второе кардинальное ошибочное положение — ярко выраженный акцент на узкую, «производственную», концепцию совокупной рабочей силы и слабость имеющейся в классической теории расширительной трактовки производительного труда. При наличии соответствующей заинтересованности, которой было в избытке у верхушки административно-командной системы, это позволило вывести все виды труда вне материального производства как из народнохозяйственной системы, посадив их на знаменитый остаточный принцип финансирования, так и из рамок экономической логики. А к данному виду деятельности в настоящее время относятся самые важные, наиболее квалифицированные и творческие отряды рабочей силы, ключевые для обеспечения нормального экономического развития и конкурентоспособности страны.

Если учесть приоритетные для Маркса, но посторонние по отношению к существенному содержанию экономической теории политические соображения, то вполне объяснимо, почему рыночный аспект, а также тесно связанные с ним вопросы удовлетворения потребностей должны были казаться ему не только второстепенными, но и чуждыми. Он не собирался заниматься усовершенствованием буржуазного общества, а в социалистическом, по его же утопическому выводу, рынка быть не должно. Поэтому его теоретические усилия оказались перекошенными «в пользу» производства.

Что же касается человеческой проблематики, то Маркс на фоне самого избранного общества экономистов — исследователей человека, включая современных, смотрится очень убедительно. Во-первых, в данном ракурсе отмеченные выше явно нежизнеспособные положения не играют особой роли. Во-вторых, он был тем экономистом, который персонифицировал всю систему социально-экономических отношений, создал в политической экономии галерею экономических типов: капиталиста — торговца, финансиста, предпринимателя (стремящегося не только к простой, но и к новаторской «избыточной» выгоде), рантье; земельного собственника; мелкого производителя; наемного рабочего. В-третьих, становится очевидной чрезмерность претензий хотя и к выдающемуся ученому, но все же обладателю одной человеческой жизни. Отсюда следует бесспорный вывод о том, что, во всяком случае по сравнению с его современниками, человеческие факторы экономической теории у Маркса являются наиболее разработанными.

Конечно, у Маркса нет теории полезности, но само массовое обращение экономистов-теоретиков второй половины XIX в., с одной стороны, к рыночной игре цен, а с другой — к полезности и потребности объективно было в большой мере «спровоцировано» тем, что он аналитически исчерпал на уровне того времени проблематику трудовой стоимости. Особенно наглядно это становится, если взять за основу сравнения не год смерти Маркса, а то время, когда сформировалась основа его экономических и общецивилизационных воззрений, т. е. примерно конец 50-х годов XX в.

Исторический масштаб того или иного мыслителя определяется в конечном счете не конкретным содержанием написанных им в течение своей жизни текстов, а возможностями развития его системы, тем, с какой силой и универсальностью участвует он в перекличке между столетиями: то ли отдельными прозрениями — это уже хорошо, то ли возможностью разветвления своей логической системы, ее способностью вбирать в себя новые явления и факты цивилизационного развития, т.е. как бы резервировать системно обусловленные места для помещения нового материала в те ответвления «морфологического дерева», для которых подходит историческая очередь. Концепции классической политической экономии в этом отношении уникальны по долговечности и возможностям развития. Для них весьма органично решается вопрос о дихотомии текста и системы. «Капитал» легко превращается в подсистему более общей структуры — «экономический человек», а ряд одиозных с точки зрения науки конца XX в. тезисов просто отбрасываются.

Похожие работы