Публикации

Социально-политические условия

Обозначенная во введении программа исследования требует рассмотрения не только основных пунктов и контрпунктов возникновения и развития российской государственности, взаимоотношений власти и общества, но и того непосредственного социально-политического состояния российского государства и общества второй половины XIX — начала XX века, в условиях которого оформилось мощное интеллектуальное течение русской либеральной государствоведческой мысли. Нам важно проследить основные тенденции в эволюции российского социума как на уровне государственных институтов, так и на уровне политической культуры эпохи.

Опыт европейских революций 1848 г. заставил политические режимы многих стран континента всерьез задуматься над изменением набора политических и социальных средств функционирования власти. Наиболее конструктивной сферой регулирования государственных элит на пережитый опыт социальных потрясений стала политическая культура. Ускорился процесс накопления, селекции и совершенствования типов политического «ответа» на вызов времени, углубились поиски в области новых форм правосознания и человеческого общежития. На протяжении второй половины XIX — начала XX века именно это определяло процессы гражданского взросления и обретения национальной идентичности народами европейских держав. Принципиальное различие между ними и Россией состояло в сроках, отведенных историей на эти поиски: Западная Европа шла этим путем уже более четырех столетий, российская держава — менее века.

Россия, избежав революционных потрясений 1848 г., имела шанс воспользоваться чужим опытом и постараться своевременным реформаторством упредить политические катаклизмы. Стратегическая цель российского реформаторства не вызывала сомнений — сохранение социальной стабильности и самодержавной государственности. Сложность заключалась в реализации: как органично соединить курс на либеральную модернизацию с сохранением консервативных традиций? Дилемма воплощения определяла самую сутьсоциально-политического процесса развития России во второй половине XIX — начале XX века.

1855 год открыл новый период русской истории. Восшествие на престол Александра II после смерти его отца, Николая I, только обозначило этот рубеж. Смена царствований воочию обнажила кризис просуществовавшей тридцать лет военно-политической системы, типичными ликами которой были "всеобщее растройство и распадение«[581, с.53]. Первый сокрушительный удар николаевской системе был нанесен извне. Из Крымской войны Россия вышла не только побежденной, но и оказалась в международной изоляции. Неэффективность экономики, бедственное состояние трудовых слоев населения, катастрофическое положение финансов показали несостоятельность внутриполитического курса. «Прежняя система отжила свой век», — таков был суровый приговор одного из ее идеологов, М.П.Погодина, произнесенный им спустя три месяца после смерти Николая I [426, с.315].

Недовольство существующим режимом охватило как высшие политические элиты, так и прогрессивные слои общества. Дух оппозиционности проник даже в ближайшее окружение императора. Идейная жизнь общества спонтанно обретала совершенно новое качество. Словно сами собой раздвигаются границы гласности. Стихийный консенсус между правительством и обществом достигается на базе общих представлений о необходимости реформ. Втайне друг от друга, но практически параллельно правительственные круги и либеральная общественность разрабатывают проекты будущих преобразований [191, с.8-13].

Хотелось бы подчеркнуть, что эффективность союза передового общества, либерального чиновничества и верховной власти, желающей пусть и строго «сверху» но все-таки освободить, обнаруживалась весьма вовремя — в политически наиболее острый момент, — когда в условиях колоссального напряжения внутри всего патриархального имперского здания проявилось, сколь скверно работает механизм его управления. Результатом восходящей линии существования этого союза стали и преодоление кризиса 50-х годов, и осуществление реформ 60-х. И хотя историческая роль и политическое устремление трех политических сил были различны, все же итог достигнутого в тот период оказался бесспорным и однозначным. Был сделан решительный шаг в деле модернизации социального уклада и государственного устройства России.

Реформаторскую эпоху 1860-1870 г. с полным правом можно назвать одной из наиболее последовательных попыток модернизировать уклад жизни российского государства. Выбор пути в рамках традиционной российской альтернативны «реформа или стагнация» на этот раз был сделан в пользу существенных социальных преобразований. Они касались трех основных сфер: социально-экономической — освобождение крестьян от крепостного бремени и решение финансовых проблем; политико-административной — введение земств, реформа суда и армии; культурно-образовательной — реформы в области народного образования и печати.

Крестьянская реформа 1861 года, несмотря на свою непоследовательность и противоречивость, явилась в конечном итоге важнейшим историческим актом прогрессивного значения. Она стала гранью между Россией крепостной и Россией свободного предпринимательства, создав необходимые основы для утверждения буржуазно-демократического общества в стране [186].

Образованные в результате земской реформы 1864 года уездные и губернские земства, и городской 1870 года — городские думы представляли собой пусть небольшой, но перспективный, важный шаг к представительным формам правления. Земства сыграли огромную роль в решении местных хозяйственных и культурных задач: в организации мелкого кредита путем образования крестьянских ссудосберегательных товариществ, в устройстве почт, в дорожном строительстве, в развитии страхования, в медицинской и ветеринарной помощи на селе, в деле народного просвещения. Вопреки законодательным запретам земства превратились в очаги общественной деятельности либерального дворянства. Реформирование городского самоуправления явилось крупным шагом вперед, поскольку заменило прежние сословно-бюрократические органы управления новыми, основанными на принципе имущественного ценза [110].

Университетский Устав, получивший силу закона в 1863 году, был самым либеральным из всех университетских уставов в дореволюционной России. Согласно принятому Уставу Совет университета получал право самостоятельно решать все научные, учебные и административно-финансовые вопросы; присуждать ученые степени и звания, распределять государственные средства по факультетам, разделять сами факультеты на отделения, заменять одни кафедры на другие, открывать новые кафедры, отправлять молодых ученых за границу на стажировку. Руководство жизнедеятельностью факультетов осуществляли факультетские советы. Университеты имели собственную цензуру, свободно выписывали из-за рубежа книги, журналы и газеты, которые не подлежали проверке на таможне. Такое право имел и каждый профессор. Устав предусматривал выборность ректора, проректоров, деканов с последующим утверждением их в должности министром народного просвещения. В эти же годы были осуществлены нововведения в системе начальных и средних школ, а также в получении высшего женского образования [621а].

Закон в форме «Временных правил о печати» 1868 года отменял жесткую предварительную цензуру для значительной части книг, журналов и газет, издаваемых в столичных городах — Москве и Петербурге, сохранив ее для провинциальной печати и массовой литературы для народа. Несмотря на половинчатость этого закона, последовавшие за ним десятилетия были отмечены расцветом журналистики, способствовавшей гражданскому воспитанию и взрослению общества [575].

Судебная реформа 1864 года в составе либеральных преобразований оказалась наиболее последовательной. В ней воплотились общие для либерального и консервативного мышления ценности — сила закона и уважение к нему. Судебные уставы предусматривали бессословность суда и его независимость от административной власти, несменяемость судей и судебных следователей, равенство всех сословий перед законом, состязательность, устность и гласность судебного процесса с участием в нем присяжных заседателей и адвокатов, институт мировых судей, подведомственность предварительного следствия судебным органом. Важнейшим завоеванием реформы было обретение правового статуса и объектом, и субъектом судопроизводства. Изменился и статус самих судебных учреждений, в которых общество стало выступать не только слушателем, но и участником, и где независимый судья занял место прежнего чиновника-администратора. Утверждение новых принципов и механизмов в системе судопроизводства явились значительным шагом вперед по сравнению с прежним сословным судом, с его безгласностью и канцелярской тайной, отсутствием защиты и бюрократической волокитой [110].

Поражение царской России в Крымской войне, вскрывшее военно-техническую отсталость николаевской армии, дальнейший рост вооружений и развитие военной техники в Европе, усиление экспансии ведущих европейских держав настоятельно требовали коренной реорганизации всего военного дела в России. Ответом на это стала целая серия военных реформ, проведенных с 1861 по 1874 годы. Они начались с реорганизации военного управления и военно-учебных заведений и завершились новой системой комплектования армии путем введения всесословной воинской повинности, сокращением срока службы, рядом мер по перевооружению армии [186].

Итак, реформы 60-70-х годов XIX века стали конкретным, хотя и не во всем последовательным проявлением единства консервативных целей и либеральных методов в политической практике традиционной власти, стремящейся идти курсом модернизации. С позиции современной политической науки это был период, когда задача стабилизации режима в форме «консервативного обновления» осуществлялась с использованием энергичных приемов либерального преобразовательного проекта [282, с.43, 48].

Непоследовательность проведения реформ во многом была обусловлена тем, что модернизация экономического и социально-политического уклада проводилась в условиях сохранения традиционной авторитарной формы правления. На практике это проявилось в движении маятника официального курса «вправо» практически сразу же после обнародования крестьянской реформы. Ситуация еще раз подтвердила неизменный алгоритм авторитарного правления: готовит реформу воодушевление либеральной идеи, а проводит ее в жизнь осторожность консервативного осуществления. В ту эпоху власть столкнулась с необходимостью отыскать точное, адекватное ситуации и в исторической перспективе безопасное поведение в условиях, когда в обществе менялась самая фундаментальная система — система ценностей. Харизма самодержавия, его абсолютная религиозная, нравственная и правовая легитимность становилась все менее бесспорным. Внешнее воздействие и внутренние кризисы лишь ускоряли этот опасный для традиционного режима процесс.

Одним из наиболее ярких проявлений политической доктрины консервативного обновления стало течение в среде высшего чиновничества, которое с известной долей условности исследователи называют «правительственным конституционализмом» [347а, с.25]. Условность его состоит в том, что собственно конституционализма в этом направлении было меньше всего. А было стремление здравомыслящих представителей сановной бюрократии, осознававших неизбежность модернизации и ее последствий, ввести в ограниченном объеме представительное, выборное начало при обсуждении центральной властью ряда государственных дел (да и то лишь с законовещательными полномочиями). Работу над реализацией этой умеренной идеи с различной степенью последовательности и мастерства вели крупнейшие деятели правительственной элиты — В.А.Долгоруков, П.А.Шувалов, М.Т.Лорис-Меликов, Н.П.Игнатьев, С.А.Грейг, А.А.Абаза, П.А.Валуев.

В 1863 году был создан один из известных проектов «правительственного конституционализма», который был подготовлен к немедленному обсуждению в Государственном совете. Смыслом его было создание при высшем законосовещательном органе — Госсовете — «нижней палаты» из представителей земств и депутатов от национальных окраин и наиболее крупных городов. Резкое недовольство Александра II проектом на время затормозило работу в этом направлении. Лишь в 1866 году великий князь Константин Николаевич выдвинул (также отвергнутый) проект создания при Государственном совете двух съездов — земского и дворянского- для обсуждения ряда государственных дел. Проекты М.Т.Лорис-Меликова и Н.П.Игнатьева начала 80-х годов в конечном итоге не получили высочайшей поддержки.

Прогрессивные консерваторы предпринимали неоднократные попытки реорганизации исполнительной власти. Масштабность обновленческих задач требовала особо четкой координации в деятельности государственных учреждений между собой и различных звеньев внутри них. Ряд сановников, желая улучшить государственное управление, начали муссировать идею создания объединенного правительства по типу европейских кабинетов министров. С санкции императора в 1857 году создается Совет министров, в состав которого вошли председатель Комитета министров, ряд министров, главноуправляющие III отделением и путей сообщения, государственный контролер и ряд других высших чиновников. В 1861 году он был официально конституирован. Этот новообразованный орган был весьма слабым подобием «объединенного правительства», так как служил Совет лишь для полуофициальных совещаний при императоре, действуя нерегламентированно и нерегулярно — в 60-е г. 2-5 раз год, в 70-е 1-2 раза, при Александре III заседал лишь дважды. Решения Совета министров имели форму «Высочайших повелений».

Таким образом, опыт пореформенных десятилетий свидетельствует о том, что ряд представителей высшей бюрократии пришли к осознанию необходимости правительства, способного в процессе модернизации перейти к кабинетной форме функционирования. Однако убедить власть осуществить такой переход политические элиты пока не смогли, лишь иногда и частично осуществляя на практике подобный «кабинетный» подход в области администрирования.

Наиболее конструктивным политико-культурным итогом пореформенных десятилетий стало представление ряда государственных деятелей о необходимости единства действий и синтеза методов на пути обновления и стабилизации государственного уклада. Отдаленной целью этого пути должна была стать контролируемая модернизация — политический курс, совмещающий на уровне идеи либеральную тактику с консервативной стратегией, а на уровне практики — обновленный реформами государственный строй с незыблемостью самодержавия.

О сложном характере намеченного курса того времени свидетельствуют многочисленные споры в правительственной среде по основным проблемам нового государственного устройства и хозяйственной жизни. Так, одной из важнейших областей, в которых происходило самоопределение различных оттенков политической теории и практики, была проблема земства, его сосуществования с самодержавным строем.

В российском либеральном сознании земства выступали как ростки новой гражданственности, самоуправления на местах и — в желаемой перспективе — как основа будущих представительных форм правления. По мнению И.П.Лейберова, Ю.Д.Марголиса, Н.К.Юрковского в тот период земства обеспечивали «все возможное в условиях сословности и монархического строя равенство россиян (сословность преодолевалась и — без сомнения — была бы преодолена и без революции — через самоуправление) и свободу, поскольку население обретало навыки собственного управления решением насущных жизненных задач» [317а, с.11; 412, с.32-48]. Однако те же земства открывали простор для воплощения и консервативного идеала. Сильные позиции дворянства в них давали консерваторам основания мечтать о достижении мира в деревне и национального единства в государстве под патронатом этого традиционного главенствующего сословия.

В кругу сановников «правой» ориентации по поводу земств крепла иная мысль. Всеми способами огосударствить земства, поставить их под более бдительный контроль власти и сделать дворянство в них не столько фактором патриархального единения сельских сословий, сколько бдительным надзирателем за социальным, правовым и административным порядком в деревне. Именно на это была рассчитана программа А.Д.Пазухина — Д.А.Толстого, ставшая концентрированным выражением контрреформаторской эпохи и реализовавшаяся в двух правовых актах — Законе о земских начальниках (1889 г.) и Земском положении (1890 г.). Те же цели преследовало принятое в 1892 году «Городовое положение». По нему еще более урезались избирательные права городского населения.

От участия в городском самоуправлении теперь устранялись не только трудовые слои города, но и мелкая буржуазия — мелкие торговцы, приказчики и пр. Согласно этому Положению еще более усиливалась система опеки и административного вмешательства в дела городского самоуправления. Представители этих органов отныне не считались состоявшими на государственной службе чиновниками, их действия контролировались губернской администрацией.

В рассматриваемое время особый статус приобрело Министерство внутренних дел, все полнее осуществлявшее функции политической полиции и все более становившееся главным регулятором общественной жизни. Наконец, Собственная Его Императорского Величества канцелярия попросту сосредоточила в своих руках все назначения, увольнения, производства в чин и награждения. Надо ли говорить, что подобная практика воспринималась как признак недоверия власти к своим министрам и создавала излишнее напряжение в бюрократическом аппарате.

Вместе с тем все эти политико-административные противоречия, зигзаги и отступления только подчеркивали самый существенный социальный конфликт этого времени — диспропорции между внутренней политикой и финансово-экономическим курсом правительства. И если в отношении первой можно спорить о различных оттенках консерватизма и «охранительства», то в отношении второго можно с уверенностью сказать: это был отчетливый курс на модернизацию отечественной промышленности и развитие буржуазных начал в экономике, проводившийся методами протекционистской политики, совершенствования податной системы, развития железнодорожного строительства. Зримым итогом этого курса стал быстрый рост промышленности, особенно тяжелой, удвоение продукции металлургии, переход к золотому обращению, изменение индустриального облика страны [238, с.359, 443].

Подводя итог рассмотрению двух последних десятилетий XIX века можно утверждать, что внутренняя политика самодержавия отличалась противоречивостью. Общее направление ее выражалось в откате к традиционализму (более того -реакции) путем «пересмотра» и «исправления» реформ 60-70-х годов. Самодержавию удалось провести серию контрреформ в сословном вопросе, в области просвещения и печати, в сфере местного управления. Главная его задача заключалась в том, чтобы укрепить свою социальную опору — дворянство, позиции которого были заметно ослаблены в силу объективных процессов социально-экономического развития России в течение двух пореформенных десятилетий. Отсюда четко выраженная продворянская направленность социально-политического курса самодержавия в 80-90-е годы. За всеми этими мерами проглядывало главное намерение — сохранить, стабилизировать режим самодержавия.

Однако реакционным силам не удалось осуществить программу контрреформ в полном объеме. Власти так и не смогли, к примеру, провести судебную контрреформу, проект которой был уже готов и одобрен императором, пересмотреть общее законодательство о крестьянах. В самих «верхах» в то время не было единства: наряду с традиционалистским направлением, требовавшим возврата к «прошлому», было и оппозиционное, выступавшее за «уступки духу времени». Наиболее дальновидные из консерваторов во власти на практике стремились проводить курс либерально-консервативного синтеза и контролируемой модернизации, ибо он отражал новые реалии времени.

В начале XX века Россия вступила в новый этап исторического развития. В экономическом отношении она являлась страной со средним уровнем капиталистического развития. По общему экономическому уровню Россия существенно отставала от передовых капиталистических стран Запада, однако по темпам развития превосходила их. Эти показатели согласно современной миросистемной теории дают основания относить ее к странам второго эшелона мировой модернизации [477, с.13]. В силу этого российский капитализм как целостное явление наряду с общими чертами и закономерностями, присущими всем развитым странам, имел свои особенности. Одна из них характеризует Россию как страну формирующегося монополистического капитала, другая — нежелание принципиально менять политическую форму правления. Эти и другие тенденции усиливали остроту социальных противоречий и конфликтов. Видя это, представители прогрессивной интеллигенции предлагали различные программы необходимых стране преобразований. Суть их предложений сводились к тому, чтобы побудить государство или передовых его представителей — просвещенную бюрократию — к последовательному проведению демократизации страны, невзирая на трудности и сопротивление «охранительных» консерваторов. Символ надежд интеллигенции был связан с конституционным развитием и идеалом правового, социального государства [614, с.14-71].

Требование введения конституции особенно усилилось после поражения России в войне с Японией и наступления революционного кризиса 1905 года. Первоначальные уступки правительства, декларировавшего создание законосовещательного представительного учреждения (так называемой Булыгинской Думы), не стабилизировали политическую ситуацию. Продолжением стал Манифест 17 октября 1905 года, который в качестве основополагающих для новой общественной жизни провозгласил следующие политико-правовые принципы: дарование населению гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы слова, совести, собраний, союзов; привлечение к участию в Думе представителей всех слоев населения и соответствующее развитие общего избирательного права во вновь созданные законодательные институты; необходимость одобрения Думой всех законов государства; надзор Думы за действиями администрации. Впервые в России легально создаются политические партии и общественные организации [319, с.439-463].

На том основании, что законодательная власть манифестом была разделена между царем и Думой, русские политики и ученые новый политический порядок нередко определяли как конституционную монархию. Спецификой этой формы правления (основу которой составляли законодательные акты, изданные после 17 октября и опубликованные в 1906 году в качестве Основных законов), по сравнению с большинством западных, они считали сохранение за царем титула самодержца, законодательных прав по ряду вопросов принципиального характера и права законодательной инициативы по Основным законам. Это придавало всему политическому устройству с формально-юридической точки зрения двойственный характер. Поэтому в научной литературе данный тип государства характеризовался как дуалистическая монархия [578, с.31]. В дальнейшем в условиях развернувшегося наступления контрреформ и атмосферы первой мировой войны, усиливших остроту социальных противоречий, она не смогла стабилизировать положение и остановить революционный взрыв 1917 года.

Революция, как справедливо отмечал один из лидеров конституционно-демократической партии П.Н.Милюков, воплотила и выразила как раз те черты, которые были наиболее присущи русскому историческому процессу и сложившимся отношениям общества и государства в нем. В их числе: аморфность и социальная беззащитность общества, включая и его верхние слои; слабость буржуазии и отсутствие западных традиций борьбы за политическую свободу; связанные с этим максимализм и утопичность стремлений интеллигенции; и главное, превалирующий характер государственного начала при проведении любых социальных преобразований [352].

В заключение необходимо сказать, что вторая половина XIX — начало XX века составили эпоху в истории России. Она воплотила в себе как общие, так и особенные черты и закономерности всемирного исторического процесса. Одна из них заключалась в том, что слабость власти порождает состояние дестабилизации, анархии и распада. В такой ситуации появляется опасность захвата власти крайними течениями, экстремистскими по своему характеру, после чего процесс начинает идти по кругу. Избежать подобного развития событий можно при проведении политики либерально-демократических реформ, при условии достижения согласия общества и государства в отношении перспективных целей социального развития. Ими должны стать гражданское общество и правовое государство, установление соответствующих норм общественного сознания и социального поведения, руководствующихся правом как главным инструментом преобразования.

Похожие работы